Олег слушал молча. Он знал, что Еремей прав. Лагерь не был крепостью. Он был пристанищем — местом, где люди могли отдохнуть, набраться сил и либо остаться, либо уйти дальше, к своим. И это было правильно. Потому что каждый из них нёс в себе свою боль, свою надежду, свою судьбу. И он не имел права отнимать у них выбор.

— Спасибо, Еремей, — сказал он, поднимаясь. — Ты молодец. Без тебя мы бы пропали.

— Знаю, — проворчал старик, но в голосе его послышалась теплота. — Иди, княже. У тебя дел много.

Олег кивнул и пошёл дальше. В голове он мысленно дополнял список: Одинец — мастер по лукам, знает, как усилить их костяными накладками. Это будет ценный человек в лагере.

Он пошёл дальше. У кузни его ждал Доброга. Кузнец был доволен — его глаза, вечно прищуренные от жара горна, сегодня сияли.

— Гляди, княже! — Он протянул Олегу саблю — монгольскую, с изогнутым клинком и простой деревянной рукоятью. — Сталь дрянная. Но, кланяюсь тебе и кто собирал, и ножи дрянные, и мечи, и гвозди, все собрали. Меч, вот посмотреть да пощупать, что, правильно, сталь мягкая. На морозе такая только так лопается при ударе, а на жаре гнётся. Но на перековку ох, как сгодится. Я из одной такой сабли тебе наконечников с десяток, да и поболее сделаю. А из двух криц, что Еремей насчитал, — с пяток мечей. Хороших. С двойной закалкой.

— Так и хорошо, куй как знаешь, ты же у нас кузнец, да с золотыми руками — сказал Олег. — Ты своё дело знаешь.

— Знаю, — просто коротко кивнул, явно смутившись от, казалось бы, неказистой похвалы, Доброга. — Ты, Княже, только дай мне время и угля. А остальное я сам. Я уж от горна не отойду, все сделаю, своими руками.

У лекарской землянки его ждала Ульяна. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела, как освобождённые пленники — те, что пришли вчера, — едят похлёбку. Их лица, ещё вчера серые и затравленные, сегодня уже немного порозовели. Одна из женщин, пожилая, с лицом, изрезанным морщинами, подняла глаза на Олега и вдруг заплакала — беззвучно, одними слезами.

— Спасибо тебе, княже, — прошептала она. — Мы уж и не чаяли…

— Не меня благодари, — ответил Олег. — Моих людей.

— Я всех благодарю, — сказала она. — И тебя, и твоих людей, и Бога. Вы нас из ада вытащили.

Ульяна тронула Олега за плечо.

— Ты не представляешь, княже, что ты для них сделал. Они уже не надеялись. Они думали — всё, конец. А ты пришёл. Ты их вернул.

— Мы их вернули, — поправил Олег.

— Мы, — согласилась Ульяна. — Но ты был первым. Ты зажёг эту искру. А мы её поддерживаем.

К полудню Олег собрал совет.

В землянке было тесно — все свои пришли. Евпатий, Мирослав, Лют, Добран, Доброга, Ульяна, Тихон, Еремей, Корней, Жданко, Ратмир. Даже Тур, молодой охотник, пришёл — стоял у входа, молчал, но слушал внимательно. На столе лежала карта, которую Лют обновил после вчерашней вылазки — теперь на ней были отмечены новые места, где могут быть выжившие.

— Вчера мы сделали первый шаг, — начал Олег. — Мы показали, что монголов можно бить. Не в открытом поле — в засаде. Не числом — умением. И мы вернулись без потерь. Это важно.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Но это только начало. Весна наступает. Снег тает. Скоро дороги просохнут, и монголы снова пойдут — на север, на Новгород, на всё, что ещё стоит. Они будут жечь и убивать. А мы будем бить им в спину.

— Как? — спросил Евпатий.

— Малыми отрядами. Засады на трактах. Налёты на обозы. Уничтожение фуражиров. Всё, чему нас учили Лют и Добран. Мы не будем вступать в большие сражения — нас слишком мало. Но мы будем жалить их, как осы. Пусть каждый их шаг по нашей земле стоит им крови.

— А люди? — спросил Мирослав. — Те, кто ещё прячется в лесах?

— Искать. Спасать. Приводить сюда. Каждый новый человек — это новые руки. Новый воин. Новая надежда.

— А если они не захотят идти?

— Тогда пусть остаются. Мы никого не тянем силой. Но те, кто придёт, — станут частью нас. Частью Рязани. Не той, что сгорела. Той, что возродится.

В землянке повисла тишина. Каждый думал о своём.

— Я пойду на них, — сказал вдруг Евпатий. — Ты знаешь, я хотел умереть. Тогда, на пепелище. Я думал — это единственный способ. Но теперь… — Он замолчал, подбирая слова. — Теперь я хочу жить. Жить и убивать их. Снова и снова. Пока не отомщу за всех. За Юрия. За Фрола. За каждого, кто лежит в той земле.

— Ты отомстишь, — сказал Олег. — Мы все отомстим. Но не сразу. Монголов много. Они сильны. Но у нас есть то, чего у них нет.

— Что? — спросил Лют.

— Мы знаем, за что сражаемся. Мы защищаем свою землю. Своих людей. Свою память. А они — просто убивают. И этого недостаточно, чтобы победить.

Он обвёл взглядом лица.

— Мы — искра. Маленькая, слабая. Но из искры разгорается пламя. Они ещё не знают, что их ждёт. Но узнают.

Вечером, когда лагерь затих, Олег снова стоял у ручья. Евпатий подошёл и встал рядом. Они долго молчали, глядя на воду, на звёзды, на лес, который уже начинал просыпаться после долгой зимы. Где-то далеко ухал филин. Где-то ещё дальше треснула ветка — может, зверь прошёл, а может, просто снег оседал.

— Ты изменил меня, княже, — сказал наконец Коловрат. — Я пришёл к тебе, чтобы умереть. А ты заставил меня жить.

— Я не заставлял, — ответил Олег. — Ты сам выбрал.

— Сам, — согласился Евпатий. — Но ты показал мне путь. Ты показал, что месть — это не ярость. Месть — это расчёт. Терпение. Работа. Я не понимал этого раньше. А теперь понимаю.

Он помолчал.

— Ты говорил про искру. Про пламя, которое разгорается. Я думаю, ты прав. Мы — искра. И эта искра зажжёт огонь, который они никогда не потушат.

— Зажжёт, — сказал Олег. — Если мы выстоим.

— Выстоим. Теперь — выстоим.

Они постояли ещё немного. Потом Евпатий хлопнул Олега по плечу — тяжело, по-медвежьи, но без злобы — и пошёл спать. Олег остался у ручья один.

Он думал о том, что будет дальше. Весна. Распутица. Потом — лето. Монголы пойдут на север. А они будут бить им в спину. Рейд за рейдом. Засада за засадой. Пока враг не поймёт, что лес — это не просто деревья. Что лес — это смерть.

Из темноты, бесшумно, как всегда, появился Лют. Он возник из-за деревьев — серый плащ, спокойное лицо, усталые, но цепкие глаза.

— Разведка вернулась, княже.

— Что там?

Лют помолчал, подбирая слова. Он вообще был скуп на слова, но сейчас его молчание было тяжелее обычного.

— Владимир пал, княже. Мы опоздали. Я ходил к тракту — видел дымы на западе. Там, где был Владимир, теперь только пепел. Гонец, что прибился к нашему дозору, сказал: город держался четыре дня. Потом монголы прорвали стены. Княжеская семья погибла. Все. И теперь орда движется дальше. На Суздаль. На Сить. На Новгород.

Он замолчал. Олег закрыл глаза.

Февраль. Владимир пал в феврале. Я знал это. Знал дату, знал цифры. Но одно дело — помнить по летописям, и совсем другое — услышать от человека, который видел дымы своими глазами.

— Они идут, княже, — продолжал Лют. — Тумен за туменом. Конница, обозы, осадные машины. Я такого не видел даже под Рязанью. Там десятки тысяч. Может, больше. Гул от копыт такой, что земля дрожит за версту. И за ними остаётся только пепел.

Олег смотрел на восток. Там, за лесами, всё ещё горели костры Орды. Теперь их стало больше. Гораздо больше. И они приближались.

— Мы не можем их остановить, — сказал он тихо. — Но мы можем заставить их заплатить.

— Заплатят, — сказал Лют. — Они у нас за всё заплатят.

Он развернулся и исчез в темноте — так же бесшумно, как появился. Олег остался у ручья один.

Владимир пал. Суздаль падёт следом. Юрий Всеволодович погибнет на Сити. Я знаю это. Я ничего не могу изменить. Но я могу сделать так, что за каждую смерть они заплатят кровью. За каждый сожжённый город. За каждую убитую семью. Я уже сделал, потери врага под Рязанью были гораздо больше, по кранйе мере чем писали источники из его жизни, и те же ополченцы не попали в полон, ополченцы сражались как воины и умирая забирали с собой еще больше врагов на то свет.