Тогда он думал только об одном: выжить. Понять, что происходит. Найти опору.

А потом — закрутилось. Кузня. Первый разговор с Доброгой, когда старый кузнец не хотел менять ничего — «отцы так не делали». Первый меч, закалённый в масле. Стены, которые чинили всем миром — князь работал наравне со смердами, и это было в диковинку. Запасы, которые считал Еремей — старый тиун, дрожавший над каждой горстью зерна. Лес, который показал Лют — бывший разбойник, ставший верным соратником, и его брат Щур, тоже с хитринкой и сам себе на уме, но верный, благодарынй, больше не за себя а за брата, что вызволил. Тренировки, которые вёл Стоян — хмурый, мрачный, но надёжный.

Он помнил, как всё это начиналось. Горстка людей, которые поверили ему. Жданко — мальчишка, ставший тенью князя и верным оруженосцем. Корней — мужик из Заречья, который никогда не верил князьям, но поверил ему. Братья Родя и Лука — молчаливые, как камни, но надёжные, как скалы. Фрол — старый воин, который погиб у ворот, но до конца держал строй. Его вдова Ульяна, которая теперь лечит людей и варит похлёбку. Демьян-бортник, знавший лес как свои пять пальцев. Доброга, ковавший мечи по ночам. Тихон, ставивший землянки. Мирослав, вытащенный из ада.

Он помнил всех. И живых, и мёртвых. Тех, кто остался в Рязани. Тех, кто замёрз в лесу, не дождавшись помощи. Тех, кто погиб при отступлении. Отче, который умер от простуды, но до конца лечил других. Юрий, который передал ему власть и умер на его руках.

Он помнил всё. И эта память была тяжёлой. Очень тяжёлой.

Но сейчас, в эту звёздную мартовскую ночь, он думал не только о потерях. Он думал о том, что они сделали. О том, кем они стали.

Год назад нас была горста, с десяток. Потом сотня. Потом две сотни. Теперь три сотни. Год назад мы бежали из горящего города, теряя людей на каждом шагу. Сегодня — мы ударили по врагу и вернулись без потерь. Год назад мы не знали, как пережить зиму. Теперь — у нас есть тёплые землянки, запасы еды, оружие, кони.

Год назад я был чужаком в этом мире. Теперь — я его часть.

Он поднял голову и посмотрел на звёзды. Млечный Путь тянулся через всё небо — широкая, туманная река, какой он не видел в своём времени. Там, в двадцать первом веке, такого неба не было — его скрывали огни городов, дым заводов, выхлопы машин. А здесь — здесь звёзды были яркими, колючими, почти осязаемыми. Казалось, протяни руку — и коснёшься.

Где-то там, в этом небе, была его прошлая жизнь. Палатка на берегу Оки. Ноутбук с недописанной книгой. Седов, который, наверное, до сих пор думает, что его друг умер от сердечного приступа. Сын, с которым он так и не помирился. Бывшая жена, которая сказала при разводе: «Ты всегда был женат на своей работе». Вся та жизнь — с её обидами, сожалениями, незаконченными делами — теперь казалась далёкой, как сон. И он не знал, хочет ли он туда возвращаться.

Может, я уже не Алексей Туров. Может, я уже Олег Ингваревич. Князь. Может, так и должно быть. Может, это и есть моя жизнь — настоящая, а не та, оставшаяся в прошлом.

Он вздохнул и провёл ладонью по лицу. Пора было спать. Завтра предстоял долгий день.

Утро началось с криков.

Не тревожных — радостных. Олег проснулся в своей землянке, потянулся, накинул тулуп и вышел наружу. Лагерь уже не спал. Люди собирались у костров, переговаривались, смеялись. В воздухе висел запах похлёбки — Ульяна уже хлопотала у котла, и от котла поднимался пар, густой и наваристый. Но сегодня к привычному запаху мяса и круп добавилось что-то новое — запах победы. Его нельзя было понюхать, но можно было почувствовать.

— Княже! Княже!

К нему бежал мальчишка — тот самый Вячко, которого Еремей взял в помощники. Он размахивал руками и захлёбывался от восторга.

— Там дядька Еремей! Он сказал — зерна теперь на два месяца! И мяса! И соли! И ещё железо! Доброга говорит — ещё мечей накуёт! И коней привели — целых пять штук! И люди новые! И все живы! И…

— Тише, тише, — Олег улыбнулся и положил руку ему на плечо. — Дай дух перевести. Всё по порядку.

Но мальчишка уже не мог остановиться. Его глаза горели, и Олег видел в них то, что было дороже любой добычи. Надежду. Чистую, детскую, незамутнённую надежду. То, ради чего они сражались.

Он прошёл по лагерю, и везде его встречали улыбками. Женщины кланялись — кто в пояс, кто просто кивком, — и в их глазах больше не было страха. Мужчины подходили, жали руку, говорили что-то — Олег не запоминал слов, но запоминал лица. Старики крестились и шептали молитвы. Дети бегали вокруг, играя в «рязанцев и монголов», и мальчишка, который изображал Олега, размахивал деревянным мечом и кричал: «Бей! Бей!»

Еремей сидел у своего склада и пересчитывал добычу. Его пальцы, сухие и узловатые, ловко перебирали мешки, а губы беззвучно шевелились, подсчитывая чети и пулы. Увидев князя, он поднял голову и улыбнулся — скупо, но искренне.

— Зерна — на два месяца, княже, — сказал он. — Если экономить — на три. Мяса вяленого — три мешка. Соли — два бочонка. Ткани — холст, сукно, даже шерсть крашеная. Оружие — сабли, копья, луки, три колчана стрел. Кони — пять штук, все целые, Добран уже их осмотрел. И ещё… — он сделал паузу, явно наслаждаясь моментом, — железо. Две крицы. Доброга говорит, на много мечей хватит.

— Добро, — сказал Олег. — А что с людьми? С пленными?

— Освоились уже. Ульяна их накормила, в баню сводила — ту, что Тихон на прошлой неделе достроил. Теперь спят. Измучены они сильно. Но жить будут.

— А кто они? Откуда?

— Разные. Кузнец из Пронска — его кузню сожгли. Горшечник из Заречья. Резчик по кости — из самой Рязани, Одинец, ты его вчера у костра слушал. Три швеи — сразу к Ульяне попросились. Две травницы — пожилые, но глаза живые, уже спорят о рецептах. Повитуха одна — пошла смотреть больных. И ещё парни-подмастерья, лет по пятнадцать, молчат пока, но руки у них рабочие. К мастерам отправились сразу, не стали ждать пока их распределят, я им пайку большую сразу поставил за ретивость.

Олег кивнул, мысленно дополняя список. Одинец — мастер по лукам, знает, как усилить их костяными накладками. Это будет ценный человек в лагере.

Он хотел уже отойти, но что-то заставило его задержаться. Что-то в лице Еремея — усталое, напряжённое, несмотря на улыбку. Олег присел на корточки, заглянул старику в глаза.

— Еремей. Скажи мне правду. Сколько нас теперь?

Старый тиун отложил бересту, снял овчинную шапку, провёл ладонью по лысому черепу. Помолчал.

— Почти три сотни, княже, — ответил он наконец, и голос его был тяжёлым, как мешок с зерном. — Ртов много, но и рук много. Потянем. Да только…

Он замолчал, глядя куда-то в сторону — на землянки, на людей, снующих между ними.

— Считать их теперь — одно мученье, — сказал он глухо. — Кто-то приходит — смотрит на наше селение, большое, шумное. Думает: «Враг заметит — на дым костров, на гомон людской. Не дай Бог, придёт». И уходит. Молча. Тихо. Незаметно. Ничего не берут, кроме своей пайки. Скорее всего, ищут родичей в лесах. Кто охотников помнит, кто бортников. А глупцы…

Он сплюнул в сердцах.

— Глупцы на тракт идут. К Коломне, к Москве. Думают — там их родня цела, там их ждут. Я им говорю: «Беда там, а не родня. Монголы всё сожгли, никого не осталось». А они слушают, кивают, а сами в глаза мне не глядят. Пропустили мимо ушей. Такова их доля глупая, княже. Не мне, дряхлому старику, их уму-разуму учить. И не тебе, — он поднял глаза на Олега. — Ты им слово княжеское скажешь — они поверят, поймут. Но через неделю кто-то из них уже соберёт котомку и уйдёт в ночь. Не потому, что тебя не слушают. А потому, что сердце не на месте. Родня их там, в лесах, по скитам, по заимкам. А может, и вовсе уже нет никого. Только надежда осталась. Надежду не отнимешь, княже. Надежду никто не отнимает.

Он замолчал и снова натянул шапку на лысую голову.

— Так что считай — почти три сотни. А завтра может быть двести восемьдесят. А послезавтра — триста двадцать. Мы не крепость, княже. Мы — пристанище. Кто хочет — остаётся, кто не хочет — уходит. Так и живём.