— Я готов потерять их ради победы! — отрезал Коловрат. — Честная победа — это слава. Это память. Это то, о чём будут петь песни!

И тут Олег взорвался.

Он вскочил с лавки, и его лицо, обычно спокойное, исказилось яростью. Глаза загорелись тем самым холодным огнём, который бывает у человека, дошедшего до предела.

— А они честно воюют?! — крикнул он, и голос его разнёсся по землянке так, что люди за стенами замерли и начали прислушиваться. — Монголы — они честно воюют?! Где был их честный бой, когда они жгли Рязань? Где был их честный бой, когда они выманивали наших из-за стен ложным отступлением? Где был их честный бой, когда они пускали перед собой пленных, как живой щит?!

Он шагнул к Евпатию, и тот невольно отступил на полшага.

— Почему они не выставили своих воинов по числу рязанцев?! — продолжал Олег, и его голос звенел. — Почему не бились десяток на десяток?! Сотня на сотню?! Тысяча на тысячу?! Почему они всегда давят массой, всегда бьют в спину, всегда хитрят?! Это честно?! Отвечай!

Евпатий молчал. Его лицо побледнело.

— Сдохнуть всегда можно! — Олег почти кричал теперь, и его голос был слышен далеко за пределами землянки. — Выйти в поле, броситься на врага, убить троих — и умереть! Это легко! Это каждый дурак сможет! А ты попробуй выжить! Попробуй убить врага и вернуться! Попробуй сделать так, чтобы твои люди жили, а не гибли за красивую песню! Вот это трудно! Вот это работа! А песни… песни пусть поют те, кто выжил. Мёртвым песни не нужны!

Он замолчал, тяжело дыша. В землянке повисла такая тишина, что было слышно, как потрескивают дрова в печи. Евпатий стоял, опустив голову. Его пальцы, сжимавшие древко копья, разжались.

Снаружи, у входа в землянку, собрались люди. Они пришли на крик — кто-то с тревогой, кто-то с любопытством. И теперь стояли, затаив дыхание, слушая своего князя. Среди них были и бойцы, которым завтра предстояло идти в бой, и женщины, которые будут ждать их возвращения. Они видели ярость Олега. Они слышали его слова. И они понимали: он прав. Он говорит то, о чём они сами думали, но боялись сказать.

Евпатий медленно поднял голову.

— Ты… ты прав, княже, — сказал он тихо. — Я старый дурак. Я думал о славе, а ты — о людях. Прости.

Олег выдохнул. Ярость ушла так же быстро, как и пришла. Он провёл ладонью по лицу, стирая пот.

— Не за что прощать, — сказал он уже спокойнее. — Ты воин. Ты привык бить в открытую. Это достойно уважения. Но сейчас — другое время. Сейчас мы должны быть умнее их. Не честнее. Умнее. Раненых добивать будешь ты. Я знаю, ты не дашь им мучиться.

Евпатий кивнул.

— Добро, — сказал он. — Пусть будет по-твоему. Засада. Луки. Три стороны. А я… я буду бить тех, кто останется.

Олег протянул руку, и Коловрат пожал её. Тяжёлый разговор был окончен.

— Ульяна, — Олег повернулся к травнице, — что с ядом?

Ульяна развязала узелок на столе и бережно, словно величайшую драгоценность, выложила пучок стрел. Их наконечники были покрыты тёмным, маслянистым налётом, и в свете лучины этот налёт отливал зеленоватым.

— Вот, — сказала она. — Наконечники смазаны соком аконита. Добран знает, где искать корни даже зимой, у тёплых ключей. Я сварила отвар по его рецепту, выпарила до густоты. Если такой наконечник попадёт в кровь — враг умрёт за несколько минут. Сначала — онемение, потом — паралич, потом сердце останавливается. Но осторожно, милые, — она обвела взглядом воинов, — если порежетесь сами, тоже умрёте. Не царапайтесь. Берите стрелы только в рукавицах, снимайте их перед самым выстрелом. И не трогайте наконечники голыми руками.

— Поняли, — сказал Олег. — С ядовитыми стрелами работаем осторожно. У каждого — отдельный колчан для них, чтобы не перепутать с обычными. Добран, проверь, чтобы все знали, как их держать.

Добран кивнул и взял одну из стрел, показывая.

— Вот так, — сказал он, держа стрелу за древко, подальше от наконечника. — Боимся не просто уколоться, сам наконечник даже не трогаем.

— Теперь — маскировка, — сказал Олег. — Лют, объясни.

Лют встал и развернул на столе кусок бересты с нацарапанными рисунками.

— Первое, — начал он, — одежда. Все надевают тулупы мехом наружу. Белая овчина сливается со снегом лучше любой ткани. Если у кого нет белого тулупа — меняемся, подгоняем. Никаких тёмных пятен на виду. Второе — лицо. На снегу лицо — это тёмное пятно, которое видно за версту. Мы будем натираться сажей с топлёным жиром. Сажа даёт черноту, жир — матовость. Получается серый цвет, как у древесной коры. Белые разводы на лбу и скулах разрушают узнаваемый овал лица. Третье — оружие. Железо блестит на солнце, и этот блеск виден издалека. Его нужно обмотать тканью или обмазать мокрой глиной с песком. На морозе глина схватится и не спадёт, а текстура станет матовой, неотличимой от коры. Четвёртое — дыхание. На морозе пар изо рта виден за сотню шагов. Дышать будем через распушенный пучок сухой травы или мочало — расщепленную липовую кору. Это разбивает струю пара на множество мелких, незаметных струек. Пятое — запах. Одежду перед выходом нужно натереть снегом, чтобы отбить запах жилья, дыма и человеческого пота. Монгольские кони чуют человека за сотню шагов. А мы не хотим, чтобы они нас чуяли.

Воины слушали, затаив дыхание. Лют говорил спокойно, но в его голосе была уверенность человека, который знает, о чём говорит.

— Теперь ты, — сказал Олег, глядя на Добрана. — Что скажешь про обоз?

Добран встал рядом с Лютом.

— Я скажу про обоз, — начал он. — Охрана — это не туменная гвардия. Это обозники. Многие — бывшие рабы, которых заставили служить. Они не горят желанием умирать за ханскую добычу. Их задача — довезти груз, а не воевать. Луки у них, скорее всего, не в боевом положении — тетива спущена из-за сырости, колчаны отставлены в сторону. Сабли и копья составлены в козлы. Лошади спутаны или пасутся под охраной двух-трёх коноводов. Они не смогут быстро вскочить в седло и контратаковать. Наша задача — ударить внезапно, посеять панику и не дать им опомниться. Если мы дадим им время натянуть луки — бой затянется. Если ударим сразу — они не успеют ничего.

— А как быть с лошадьми? — спросил Жданко.

— Лошади — наша цель, — ответил Олег. — Мы не будем их резать. Мы их заберём. В лесу конь — это не боевая единица, как в степи. Это транспорт. Мы уйдём на конях, увозя добычу и пленных. А чтобы нас не догнали, разбросаем «чеснок» за собой. И пустим ложные следы — Лют и Добран покажут, как это делать.

— Тогда — готовьтесь, — сказал Олег. — Выходим завтра на рассвете.

Утро выдалось серым и тихим. С неба сыпал мелкий снег — не густой, но достаточный, чтобы приглушить звуки и скрыть следы. Идеальная погода для засады. Отряд выстроился у ворот лагеря. Пятнадцать человек — Олег, Евпатий, Корней, Жданко, Ратмир, Лют, Добран и восемь дружинников Коловрата. Все в вывернутых тулупах, с лицами, натёртыми сажей и жиром, с оружием, обмотанным тканью или обмазанным глиной. Они были похожи на призраков — серые, бесформенные, почти невидимые на фоне заснеженного леса.

Ульяна подошла к Олегу и протянула ему отдельный колчан, обмотанный красной нитью.

— Вот, княже. Эти — с ядом. Две дюжины стрел. Остальные — обычные, в том колчане. Смотри, не перепутай. И помни — голыми руками не трогать.

— Не перепутаю, — ответил Олег. — Спасибо тебе. Ты спасёшь сегодня не одну жизнь.

Ульяна кивнула и отступила. Олег обвёл взглядом свой отряд. Все смотрели на него.

— Вы знаете, что делать, — сказал он. — Мы готовились к этому всю зиму. Сегодня — проверка. Покажем им, что мы не просто выжившие. Мы — воины. И мы будем бить. Вперёд.

Отряд двинулся в лес.

Шли молча, след в след. Лют — впереди, проверяя тропу. За ним — Добран, который то и дело останавливался и прислушивался к лесу. Остальные — цепочкой, стараясь не хрустеть ветками и не звякать оружием. Снег под ногами скрипел, но тихо — вывернутые тулупы и мягкие сапоги приглушали шаги. Дышали через пучки сухой травы, и пар от дыхания рассеивался незаметно.