— Враг не будет ждать, пока вы научитесь, — говорил он, прохаживаясь перед строем. — Он убьёт вас раньше. Поэтому вы будете учиться быстро. Очень быстро.

Добран, в свою очередь, учил их читать следы. Он показывал, как отличать след волка от следа собаки, след тура от следа лося, след человека от следа зверя. Он учил их замирать и слушать: вот дятел застучал — значит, рядом никого нет, дятел не стучит, когда чует опасность. Вот сорока застрекотала — значит, кто-то идёт, сорока зря шуметь не будет. Вот синицы замолкли — значит, опасность близко, синицы чувствуют хищника за полсотни шагов. Он учил их читать следы на снегу: свежий след — края чёткие, снег не обветрился; старый — края оплыли, снег внутри рыхлый. Глубокий след — человек тяжело нагружен. Мелкий — налегке. След с припаданием на одну ногу — ранен или хромает. След, который петляет, — человек не знает дороги или пьян. След, который идёт прямо, — знает, куда идёт, или очень спешит.

— Следы — это книга, — говорил он, сидя у костра и чертя палочкой на снегу. — Читайте её. И вы будете знать о враге всё, что нужно.

Ульяна учила всех распознавать травы — не только те, что лечат, но и те, что убивают. Живых растений в лесу сейчас было не найти — земля ещё спала под снегом, и до первой зелени оставался месяц, а то и больше. Но у Ульяны был запас сушёных трав, собранных прошлым летом и спасённых при отступлении из Рязани. Она бережно, словно величайшую драгоценность, вынимала из холщовых мешочков пучки сушёного аконита, болиголова, волчьего лыка, белены. Раскладывала их на чистой тряпице, давала понюхать, потрогать, запомнить.

— Вот это — аконит, — говорила она, держа пучок сухих, почерневших листьев. — Видите, листья разрезанные, как у лютика, но темнее и шире. Корень — вот он, — она показывала сморщенный, похожий на старую репу корешок, — самый ядовитый. Если настоять его в кипятке и выпарить до густоты, получится яд для стрел. Попадание в кровь — и враг умрёт за несколько минут. Сначала онемение губ и языка, потом холодеют пальцы, потом отказывают ноги, потом сердце останавливается. А вот это — болиголов. — Она доставала другой пучок, с мелкими, похожими на укроп листьями и полыми стеблями. — Его часто путают с дикой морковью, но у моркови стебель опушённый, а у болиголова — гладкий и с красными пятнами. Запомните это. Ошибка может стоить жизни.

Она показывала кору волчьего лыка — тёмную, горьковатую даже на запах. Показывала сушёные ягоды белены — мелкие, серые, похожие на маковые зёрна. Рассказывала, как их собирать, как сушить, как хранить, чтобы не потеряли силу. И главное — как не отравиться самой, пока готовишь яд.

— Яд — это оружие слабых, — говорила она, и её глаза, обычно мягкие, становились жёсткими. — А мы пока слабы. Значит, яд — наше оружие. Но помните: одно неверное движение — и вы убьёте себя раньше, чем врага.

Но среди этой общей массы были те, кого Лют и Добран заприметили ещё во время испытания. Те, кто проявил особую сметку. Те, кто был внимательнее, тише, хитрее других. Этих оказалось ровно пятнадцать — костяк будущего ударного отряда. Именно они должны были идти в первую вылазку. Их готовили особенно тщательно: Лют занимался с ними отдельно, показывая то, чего не показывал остальным, — как путать следы петлями, как дышать через распушенный пучок травы, чтобы пар рассеивался незаметно, как натирать лицо сажей с топлёным жиром, чтобы кожа не блестела на морозе, как обмазывать оружие мокрой глиной с песком, чтобы оно не выдавало отблеском. Добран водил их в лес на целый день и заставлял читать следы — не просто узнавать, кто прошёл, а определять, когда, с какой скоростью и в каком настроении.

— Вот этот след, — говорил он, указывая на едва заметную вмятину на снегу, — оставлен три часа назад. Видите, края оплыли, снег внутри рыхлый. А этот — свежий, час назад, не больше. Края чёткие, снег плотный. Этот человек спешил — видите, шаг широкий, пятка глубже носка. Этот, наоборот, крался — шаг короткий, носок глубже пятки. Учитесь видеть. Потому что в бою это спасёт вам жизнь.

Через месяц эти пятнадцать человек двигались по лесу так, что даже старые охотники-бортники, вроде Демьяна, качали головами и говорили: «Тихо, как духи». Они научились читать следы, различать голоса птиц, понимать, когда лес замолкает в тревоге, а когда просто отдыхает. Они знали, как натирать лицо сажей с жиром, чтобы не блестеть на солнце. Как обмазывать оружие глиной, чтобы оно не выдавало отблеском. Как дышать через пучок сухой травы, чтобы пар не поднимался столбом. Как выворачивать тулуп мехом наружу, чтобы сливаться со снегом. Они стали тенями. И эти тени скоро должны были выйти на охоту.

Теперь, стоя у ручья и глядя на талую воду, Олег думал о том, что всё это было не зря. Его люди больше не были просто ополченцами, умевшими махать мечом. Они стали чем-то большим. Они стали тенями. И скоро эти тени выйдут на охоту.

Мы готовы. Не на все сто — но готовы. У нас есть оружие. У нас есть люди. У нас есть знания. Пора пустить их в дело.

Он повернулся и пошёл к землянке, где уже собирались на совет.

В землянке было тепло и людно. Евпатий, Мирослав, Лют, Добран, Доброга, Ульяна — все, кто составлял костяк лагеря, сидели на лавках и ждали. На столе, грубо сколоченном из сосновых плах, лежала карта — кусок бересты с отметками, которые сделал Лют. Олег вошёл и сел, оглядел собравшихся. Все смотрели на него — кто с тревогой, кто с нетерпением, кто с простым человеческим ожиданием.

— Завтра мы начинаем, — сказал он. — Первая вылазка. Разведка донесла, что по тракту на Владимир движется монгольский обоз. Около двух десятков охраны, несколько телег с добром, пленные. Мы ударим по нему.

Евпатий подался вперёд, и в его глазах загорелся знакомый огонь — тот самый, что Олег видел при первой встрече. Огонь ярости. Огонь мести.

— Кто пойдёт? — спросил Коловрат.

— Отборные. Пятнадцать человек. Ты, я, Корней, Жданко, Ратмир, Лют, Добран, ещё восемь твоих лучших людей. Лют будет проводником. Добран — разведчиком. Остальные останутся в лагере — охранять и молиться.

— Молитва — это хорошо, — заметил Мирослав. — Но оружие лучше.

— Оружие мы тоже возьмём, — усмехнулся Олег. — Доброга, что у нас есть?

Кузнец выпрямился и начал перечислять, загибая пальцы. Голос его звучал гордо — было чем гордиться.

— Мечи с двойной закалкой — двенадцать штук, по числу мечников. Копья — пять штук, наконечники бронебойные, древки из ясеня, не ломаются даже при сильном ударе. Каждому третьему бойцу. Луки — у каждого свои. Стрелы — обычные и с ядом, Ульяна скажет. Наручи кожаные — всем. «Чеснок» — целый мешок, я велел Васятке наковать побольше. И ещё — каждому запасной нож на пояс, на всякий случай. Мало ли что.

Евпатий взял одно из копий, взвесил в руке, проверил баланс. Древко было гладким, без сучков, наконечник — узкий, гранёный, способный пробить кольчугу. Коловрат сделал короткий выпад, проверяя хват.

— Хороши, — сказал он одобрительно. — С такими и на коня можно, и на пешего. Пять штук — это правильно. Каждому третьему. Будем бить с разбега, сбивать всадников с коней, держать строй.

— Не будем, — спокойно сказал Олег.

Евпатий замер. Его рука, сжимавшая древко, напряглась.

— То есть как — не будем? Ты же сам сказал: «Будем бить».

— Будем, — ответил Олег. — Но не в честной сшибке. Мы ударим из засады. Луками. С трёх сторон. Положим стрелами всех, кого сможем. Раненых добьём на земле. И плевать, что это не по-честному. Главное — максимальный урон врагу и выжить самим.

Евпатий медленно опустил копьё. Его лицо, обычно суровое, теперь выражало смесь недоверия и гнева.

— Ты хочешь сказать, что мы не сойдёмся с ними лицом к лицу? Что мы будем бить из кустов, как тати? Как разбойники?

— Как охотники, — поправил Олег. — Охотник не лезет на медведя с голыми руками. Он ставит ловушку. Он ждёт. Он бьёт наверняка. Ты хочешь честного боя? Хорошо. Давай посчитаем. У нас пятнадцать бойцов. У них — двадцать пять. В честной сшибке мы потеряем минимум пятерых. Может, больше. Это люди, которых мы учили, кормили, лечили всю зиму. Ты готов потерять их ради чести?