Лицо у человека было грубым, обветренным, с глубоким шрамом через левую щёку — от виска до угла рта. Шрам был старым, побелевшим от времени, но заметным — видно, когда-то удар был сильным. Глаза светлые, серые, цепкие — такие глаза Алексей видел у ветеранов, прошедших Афган и Чечню. Глаза человека, который видел смерть и не боится её. Короткая, с проседью борода была аккуратно подстрижена — редкость для дружинника, чаще носили длинную, нечёсаную.

— Княже, — повторил он, подходя ближе и останавливаясь у крыльца. Рука его, широкая, мозолистая, с коротко стриженными ногтями, легла на рукоять меча — привычное движение старого воина. — Почто босой-то? Май — не июль. Застудишься.

Алексей открыл рот — и не издал ни звука.

Слова застряли в горле, как рыбья кость. Он не знал, что ответить. Не знал, на каком языке. Не знал, кто этот человек и кем он ему приходится. Друг? Слуга? Родственник? Враг?

Он назвал меня князем. Княже. Значит, я — князь?

— Али приболел, княже? — бородатый нахмурился, шагнул ближе. В светлых глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу. Он отёр пот со лба тыльной стороной ладони — утро уже было тёплым, и он, видно, спешил. — Лица на тебе нет. С утра не в себе? Может, за лекарем послать?

— Я… — голос был хриплым, чужим, едва слушался. Слова выходили с трудом, как будто он заново учился говорить. Олег потёр лицо ладонями, разгоняя остатки сна, провёл рукой по спутанным волосам, откинул их со лба. — Сон… дурной приснился. Не надо лекаря. Всё… в порядке.

Бородатый помолчал, разглядывая его. Потом медленно кивнул. Поправил кольчугу на плече — кольца зацепились за край рубахи, привычное движение.

— Бывает. После такого и не в себе будешь. — Он помолчал ещё, словно раздумывая, стоит ли продолжать. Потом заговорил снова, тише, серьёзнее: — Я к тому и шёл, княже. Юрий Игоревич кличет. Совет малый. Гонец из Поля прискакал, затемно ещё. Говорит, неведомые люди в степи объявились. Конные, многие, при оружии. Наши дозоры их за Воронежем зрили.

Слово ударило в сознание, как кузнечный молот.

Воронеж.

Алексей замер. Что-то щёлкнуло в голове — не сразу, не мгновенно, а медленно, как поворачивается тяжёлый ключ в замке.

Воронеж. Река Воронеж. Не город — города там ещё нет. Его заложат только при Фёдоре Иоанновиче, в 1585 году. Река. Левая пристань Дона. Место, где монголы разобьют лагерь перед зимним броском на Рязань.

Память историка, дремавшая под слоем паники и растерянности, вдруг проснулась — резко, безжалостно, как будто кто-то включил в тёмной комнате яркий свет.

Граница Рязанского княжества. Там, за Воронежем, — степь. Поле. Ничейная земля, за которой начинается Великая Степь. И если дозоры заметили конный отряд там — значит, это не просто степняки. Это авангард. Они уже здесь.

Татищев об этом писал. О стычке на Воронеже. Эпизод на Воронеже — многие считают его выдумкой. А он, выходит, был.

Был.

Он глубоко вдохнул. Воздух пах дымом и навозом. Воздух тринадцатого века.

— Княже? — бородатый нахмурился сильнее. Глаза его, серые, цепкие, впились в лицо Олега. — Ты меня слышишь?

— Да, — Алексей тряхнул головой, загоняя панику поглубже. — Слышу. Сейчас. Дай одеться. И… скажи, пусть коня седлают.

Бородатый кивнул, развернулся и зашагал прочь — кованые сапоги тяжело бухали по бревенчатому настилу. Через несколько шагов он обернулся и добавил:

— Да не мешкай, княже. Юрий Игоревич гневается.

И ушёл, поправляя на ходу кольчужный ворот.

Алексей остался на крыльце. Холодный ветер трепал подол кафтана, леденил босые ступни. Он стоял и смотрел на город — на дымы, на купола, на мужика с ведром, который уже скрылся за поворотом, — и пытался совладать с собой.

Так. Соберись. Оцени обстановку. Ты умеешь это делать. Ты служил в разведбате. Ты — доктор наук, в конце концов. Не смей раскисать.

Он глубоко вдохнул. Выдохнул. Ещё раз. Сжал пальцы в кулак, разжал.

Соберись. Ты же историк. Ты пишешь об этом. Просто соберись.

Факты. Нужны факты. Факты не врут.

Город. Это точно древнерусский город — он видел такие на реконструкциях, на гравюрах. Стены из брёвен, крыши тёсом, улицы немощёные. Ни проводов, ни столбов, ни машин. Ничего. Только земля, дерево и небо. Глаза не обманывают — значит, это реальность.

Тело. Он поднёс руку к лицу — пальцы молодые, с въевшейся грязью, с мозолями на ладонях. У него никогда не было таких мозолей. И шрамы — у локтя, на запястье, белый, тонкий, давний. Чужие шрамы. Тело дышит само собой, сердце стучит ровно, но оно не его. Или уже его? Он чувствует каждую занозу в лежанке, каждый шов на рубахе, которая колет шею. Это не иллюзия. Иллюзии так не пахнут — прелым сеном, дымом, овчиной.

Язык. Он понимает почти всё, что говорят вокруг — но понимает как-то странно, как будто слова приходят не из головы, а из затылка, из глубины, которую он не контролирует. Он не учил этот язык — он его просто помнит, помнит на уровне мышц, гортани, дыхания. Тело помнит.

Княже. Они называют его княже. Значит, в этом теле был кто-то важный. И этот кто-то — Олег. Олег Ингваревич. Красный. Младший брат Юрия Игоревича. Тот самый, о ком он писал книгу. Чёрт, он писал о нём книгу! Он знает, что будет дальше. Знает даты, имена, цифры. На Воронеже — монголы. Если верить Татищеву — это весна 1237 года. А значит…

Он замолчал. Пальцы снова сжались в кулак.

А значит, до Батыя — меньше года. Рязань сгорит. Эти люди, которые сейчас ходят мимо, эти женщины с вёдрами, этот мальчишка, что проскочил за дверью, — они все превратятся в пепел.

Он прикрыл глаза. Мысли больше не прыгали, не метались. Только одна, самая страшная, самая ясная:

Я в теле Олега Красного. И я знаю, что будет.

Он прижал ладонь к лицу. Пальцы всё ещё дрожали, но мысли уже выстроились в цепочку.

Вывод — безумный. Но других объяснений у меня нет.

Он ещё раз оглядел улицу. Солнце уже поднялось выше, дымы поредели. Город жил своей жизнью — мирной, будничной, не подозревающей о том, что совсем скоро всё это исчезнет. Мужик с ведром скрылся за поворотом. Женщина в тёмном платке развешивала бельё на верёвке, натянутой между двумя домами. Двое мальчишек бежали куда-то, поднимая босыми пятками пыль, — один с буханкой хлеба под мышкой, другой с деревянным мечом в руке.

Они не знают. Никто из них не знает, что будет дальше.

А я знаю.

Он развернулся и вошёл в дом. Одеваться. Надевать чужой кафтан, чужие сапоги, чужой пояс с чужим мечом. И идти туда, где решалась судьба княжества.

Тело помнило, куда идти. Тело помнило, как затягивать ремни. Тело помнило, как поправлять ножны, чтобы меч не бил по ноге при ходьбе. Он затянул пояс потуже, одёрнул кафтан, поправил ворот. На шее, под рубахой, лежал нательный крест — медный, потёртый до блеска, с обломанным ушком. Пальцы коснулись его сами собой, привычно.

Разум ещё не привык. Но тело уже жило своей жизнью — жизнью князя Олега.

Он вышел из дома и направился к детинцу.

Он шёл тяжело, чуть вразвалку — тело само несло себя так, будто привыкло к кольчуге, будто железо до сих пор висело на плечах. Плечи были шире, чем он помнил, но чуть сгорблены — и эта сгорбленность ощущалась не как усталость, а как готовность: убраться, перекатиться, встретить удар.

Он попробовал выпрямиться — лопатки сошлись, грудь расправилась. Тело слушалось, но не до конца: оно жило своей жизнью, своей памятью, своими привычками. Он шёл, и каждый шаг отдавался в ногах упруго, пружинисто — тело было поджарым, собранным, готовым к движению.

Он сжал кулак — широкие пальцы, сбитые костяшки.

— Это я, — сказал он тихо. — Это я теперь.

У крыльца терема стояли двое. Один — в кольчуге, с длинным мечом у пояса, опирался на древко копья и смотрел на Олега с ленивым любопытством. Другой — постарше, с сединой в бороде и тяжёлым взглядом, — шагнул было навстречу, но замер, услышав его слова.

Переглянулись. Молодой шевельнул бровью, старый чуть прищурился, но промолчали.