Видение исчезло так же быстро, как появилось. Но звук хрипящих лошадей и звона меча все еще кажется эхом отдавался в ушах. Алексей отшатнулся, отдёрнув руку от меча и попятился. Сердце снова бешено заколотилось, где-то в горле появилась неприятная горечь, как у него бывало, когда он сильно волновался или нервничал.

Что это было? Чьё это воспоминание?

Сейчас у него не было здравого ответа или объяснения. Но одно смог понять точно: это тело жило до него. У него была своя жизнь, своя память, свои привычки. И теперь эта память просыпалась — медленно, толчками, как просыпается затёкшая нога.

За стеной раздались голоса.

Он замер, прислушиваясь. Говорили двое или трое. Низкие, гортанные голоса. Слова сливались в сплошной поток звуков — резких, чужих, непонятных. Гласные звучали не так, как в русском, — шире, протяжнее, будто человек поёт, а не говорит. Согласные были твёрже, с каким-то цокающим призвуком. Иногда проскакивали звуки, которых Алексей вообще не мог опознать, — что-то среднее между «ш» и «щ», что-то похожее на мягкое «г», переходящее в придыхание. Это была речь, но речь на языке, которого он не знал.

Он напряг слух, пытаясь ухватить смысл, — и не мог. Это был чужой язык. Не русский. Не украинский. Не белорусский. Не польский. Не болгарский. Что-то другое — похожее на всё это сразу, но иное. Как будто он слушал речь через толщу воды: знакомые очертания угадывались, но смысл ускользал.

…тамо… дозор… кони…

Отдельные слова пробивались сквозь шум, как искры сквозь дым. Но связать их в осмысленную картину он не мог. Слишком быстро. Слишком чуждо.

…Юрий… Игоревич… совет…

И вдруг — странное дело — последнее слово щёлкнуло в голове, как деталь пазла. «Совет». Он понял его. Не разумом — телом. Где-то внутри, на доязыковом уровне, вспыхнуло узнавание. Совет — это когда собираются князья. Совет — это важно. Совет — это туда, куда нужно идти.

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Что за чёрт? Почему он понял это слово, но не понял остальных? Почему одни звуки остались чужими, а другие вдруг обрели смысл?

Память тела. Она просыпается неравномерно. Какие-то слова я уже знаю — те, что были важны для… для него. Для того, чьё это тело.

Он глубоко вдохнул, выдохнул. Ладно. Разбираться будем потом. Сейчас надо выяснить, где он и что происходит.

Он натянул порты — широкие, неудобные, с грубым швом, который натирал внутреннюю сторону бедра. Затянул шнурок на поясе, накинул кафтан. Ткань легла на плечи привычно, хотя пальцы путались в завязках. Тело подсказывало, как поправить ворот, как одёрнуть полы, чтобы не топтать. Сапоги натянулись легко — кожа была разношенная, мягкая, по ноге. Он потопал, привыкая, и двинулся к двери.

Дверь была низкой, обитой железными полосами, с массивной деревянной ручкой, отполированной до блеска множеством ладоней. Он потянул — дверь подалась с тяжёлым скрипом, в лицо пахнуло холодным воздухом. За дверью оказались сени — тёмный, тесный коридор, заваленный каким-то скарбом. Мешки. Бочки. Тюки. Пахло мукой, квашеной капустой и сушёной рыбой. Ещё одна дверь, ведущая наружу, была приоткрыта на ладонь. Оттуда тянуло свежестью, навозом и утренним холодом.

Он вышел на крыльцо.

И замер.

Перед ним, под бледным, словно выцветшим небом, лежал город. Деревянный. Настоящий.

Бревенчатые дома, крытые дранкой и тёсом, теснились друг к другу, как стадо испуганных овец. Стены их были тёмными от времени, кое-где подновлёнными свежим тёсом. Узкие улицы, мощённые толстыми брёвнами, разбегались в стороны кривыми, извилистыми лучами. Между домами темнели проулки — такие узкие, что два человека едва разойдутся. Над крышами поднимались дымы — десятки, может, сотни. Они тянулись вверх, смешивались, образуя над городом серую пелену, и в этой пелене тускло блестели купола.

На холме, над городом, темнел высокий земляной вал, а по его гребню тянулась рубленая деревянная стена с выступающими вперёд башнями. Башни были высокими, с бойницами, с шатровыми крышами, на которых висели вымпелы. За стеной виднелась церковь — деревянная, с луковичной главкой, крытой чем-то серебристым, может, лемехом. Рядом — ещё одна, поменьше, с покатой крышей и маленькой колоколенкой.

Пахло гарью, навозом, рекой и ещё чем-то — живым, острым, незнакомым. Пахло людьми, их жизнью, их бытом.

Город звучал. Двигался. Жил — всей своей непостижимой, ушедшей навсегда жизнью.

Где-то мычала корова — протяжно, жалобно. Кричал петух — заливисто, настырно. Лаяла собака — надрывно, с хрипом. Стучал топор — размеренно, с оттяжкой, методично. Женский голос звал кого-то: «Марья-а! Марья-а!» — протяжно, нараспев. Детский смех — звонкий, беззаботный. Скрип колодезного журавля — тягучий, дребезжащий. Стук копыт по бревенчатой мостовой — глухой, мерный.

Алексей стоял босой на холодных досках крыльца и смотрел. Смотрел, не в силах отвести взгляд.

Он знал, как выглядит древнерусский город. Тридцать лет изучения — летописи, миниатюры Радзивилловской летописи, планы городищ, археологические отчёты, музейные макеты. Он сам читал лекции о градостроительстве домонгольской Руси. Он мог с закрытыми глазами начертить план типичного рязанского городища: детинец на холме, окольный город, посад, пристань, торг. Он знал, что улицы мостили брёвнами, чтобы не тонуть в грязи. Он знал, что окна затягивали бычьим пузырём. Он знал, что дома топились по-чёрному и дым выходил через волоковые оконца.

Но знать — и видеть — это разные вещи.

Сейчас он видел. Не реконструкцию. Не картинку в учебнике. Не музейную диораму с пластмассовыми фигурками.

Живой город. Живой, дышащий, звучащий, пахнущий. Город, которого не существовало уже восемь веков.

Ноги ослабели. Он прислонился плечом к дверному косяку, судорожно цепляясь пальцами за край двери. Кафтан на плече сбился, но он не поправлял.

Этого не может быть. Этого просто не может быть. Я сплю. Я в коме. У меня галлюцинация. Я умер и попал в какой-то странный загробный мир. Я сошёл с ума. Я…

Мысли путались, налезали одна на другую, рвались. Он не мог сосредоточиться. Паника — та самая, которую он давил в себе последние несколько минут, — поднималась из глубины, горячая, липкая, как смола. Ему хотелось закричать. Позвать на помощь. Убежать. Разбить что-нибудь — просто чтобы услышать звук, который он мог бы понять.

Но он стоял. Просто стоял и смотрел.

По улице прошёл мужик с деревянным ведром. Бородатый, коренастый, в длинной серой рубахе до колен и таких же серых портах. На ногах — что-то вроде лаптей, только кожаных, с обмотками до икр. Рубаха была подпоясана верёвкой, на поясе висел нож в простых кожаных ножнах. Он мельком глянул на Олега, кивнул и что-то буркнул — гортанное, неразборчивое. И пошёл дальше, не оборачиваясь, тяжело ступая по бревенчатой мостовой.

Он меня знает. Или думает, что знает. Он принял меня за своего.

Алексей проводил его взглядом. Мысли метались. Что это за место? Почему всё такое… такое настоящее? Запахи, звуки, холод досок под босыми ступнями — разве может галлюцинация быть такой детальной? Разве может сон так пахнуть?

Он прижал ладонь к лицу. Пальцы дрожали. Кожа была молодой, гладкой — ни одной морщины, ни одной старческой пигментной отметины. Ничего из того, к чему он привык за шестьдесят два года. Он провёл ладонью по щеке, по подбородку — и снова наткнулся на бороду. Густую, тёмную, чужую. Волосы на голове были длинными, спутанными, падали на плечи.

У меня никогда не было такой бороды. У меня была седая, коротко стриженная. А это…

— Княже!

Он вздрогнул и обернулся.

К крыльцу шёл человек. Рослый, широкоплечий, с окладистой тёмной бородой, в которой серебрилась ранняя седина. На нём была кольчуга, накинутая поверх простой холщовой рубахи — старая, с заплатками, с кольцами разного размера, где тусклые, где начищенные до блеска. Кольца кое-где были переплетены проволокой — видно, рвались и чинились в походе. На плече кольчуга была протёрта до блеска — там, где долго лежал ремень щита. На поясе висел меч в простых, без украшений, ножнах, с потёртой от долгого употребления рукоятью. Сапоги кованые — тяжело стучали по деревянному настилу, и на подошвах были видны следы частых походов.