Джэлмэ стоял и смотрел на них. В висках стучало. В груди что-то сжималось — сильно, до боли. Он не понимал, что с ним. Он убил уже девятерых — этих двоих и ещё семерых до них. Он был хорошим ремесленником. Он не должен был чувствовать ничего.

Но почему-то сейчас, глядя на этих стариков, он вспомнил другое.

Вспомнил вечер в степи, когда он, совсем ещё мальчишка, сидел у костра с девушкой из соседнего рода. Она спросила его тогда:

— Зачем ты идёшь на войну, Джэлмэ?

— Чтобы стать мужчиной, — ответил он гордо. — Чтобы принести славу роду. Чтобы добыть богатство.

— А чего ты хочешь? — спросила она. — По-настоящему хочешь?

Он не ответил тогда. Он не знал, что ответить. А сейчас, глядя на этих стариков, которые умерли вместе, он вдруг понял: он хотел вот этого. Такой любви. Такой верности. Чтобы кто-то держал его за руку, когда придёт время умирать.

Но у него этого не было. И уже не будет.

Он попятился. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. А улыбка той женщины стояла у него перед глазами, заслоняя всё.

Он не заметил, как из дыма вылетела стрела. Длинная, с узким бронебойным наконечником — таким, что пробивает любую кольчугу. Она ударила его в спину, вошла глубоко, пробив доспех. Он упал лицом вперёд, в грязь, в снег, в кровь. Перед глазами, уже затухающими, стояла та самая улыбка. А за ней — лицо девушки из степи, которая спрашивала: «Чего ты хочешь по-настоящему?»

Он так и не ответил ей. Не успел.

Часть 2. Чужой страх

Джамуха никогда не боялся боя.

Он впервые сел на коня раньше, чем научился ходить. Отец привязывал его к седлу, чтобы не свалился. С тех пор он и не слезал.

Первого человека он убил так давно, что уже не помнил его лица. Помнил только, как потом его вырвало и трясло до утра. Об этом знала лишь степь — лениво взиравшая на маленьких букашек на её теле.

Он не вёл счёт. Счёт вели другие — те, кто платил ему за службу.

Меркиты, найманы, булгары, половцы — все они были одинаковы. Все они бежали. Все они умирали. Все они кричали на разных языках, но страх их был одним и тем же. Джамуха знал этот страх. Он узнавал его безошибочно — по глазам, по голосу, по тому, как человек вдруг начинал дышать.

Сегодня всё было иначе.

Штурмы слились в один бесконечный день.

Джамуха пережил первые — пережил чудом. Он видел, как первая волна конницы исчезла в ямках с кольями, даже не добравшись до стен. Видел, как его побратим Эке, с которым они делили еду и воду три года, провалился в замаскированную яму и напоролся на острый колышек на дне. Эке кричал долго. Его не добили сразу — он умирал мучительно, зовя на помощь, но никто не мог подойти. Стрелы со стен летели густо, и каждый, кто пытался помочь, падал рядом.

Джамуха слышал этот крик до сих пор. Он звенел в ушах, перекрывая шум битвы.

Теперь они шли снова.

Их тысяча двинулась к стенам, и Джамуха знал: то, что ждёт впереди, — не бой. Это что-то другое. Что-то, чему он не знал названия.

Они двинулись шагом — не лавой, как в первые дни, а осторожно, прощупывая землю шестами. Но ловушек было слишком много.

Ямы были повсюду. Земля не держала. Она проваливалась под копытами, как гнилая кожа. Кони спотыкались, люди падали, и каждый упавший кричал. Кричал долго, страшно, потому что на дне его ждали острые колья.

А потом со стен полетели камни.

Джамуха не понимал, откуда они берутся. Он видел башни — три штуки, выше стен, — но не думал, что они опасны. Оказалось — опасны.

Камень ударил в гущу, и на месте десятка людей осталась только красная проплешина на снегу.

Одна из машин ухнула вбок, как подломленный бык, и исчезла под землёй вместе с теми, кто её толкал.

Хруст ломающихся костей перекрыл все крики. Он был тише, но от него сводило зубы.

А потом заговорили самострелы.

У этих дикарей-урусутов были короткие деревянные штуки, которых он раньше не видел, только слышал о них. Старый воин, ходивший на царство горделивых ханьцев, рассказывал: маленький лук, стреляет сам, бьёт без промаха. Из них летело что-то короткое и быстрое, и каждый выстрел ронял человека.

Они пробивали доспехи. Не только кожаные — железные. Один болт попал в ветерана, прошедшего не одну войну, и пробил его панцирь насквозь. Ветеран упал молча, даже не вскрикнул. Просто рухнул, как подкошенный, и затих.

Джамуха почувствовал страх.

Страх пришёл тихо. Сначала он просто понял, что не хочет идти вперёд.

А потом страх превратился в безумие.

Джамуха ударил коня пятками и помчался к стенам. Он не думал — тело действовало само. Вокруг него падали люди — свои, чужие, неважно. Крики сливались в один сплошной гул. Дым от горящих построек застилал глаза, мешал дышать. Где-то справа горела осадная машина, и запах палёного дерева и жжёной плоти бил в ноздри. Всё смешалось — дым, кровь, снег, грязь, крики. Джамуха уже не понимал, жив он или мёртв. Он просто бежал. Бежал к стене. Бежал убивать.

Он добежал до стены, прикрываясь щитом от стрел. Рядом с ним бежали другие — такие же безумные, такие же испуганные. Они приставили лестницу, и Джамуха полез первым. Он лез быстро, как учили, — не глядя вверх, только вперёд. Он добрался до верха.

И тут он увидел их вблизи.

Враги встретили их совсем не так, как он ожидал. Они не пятились.

Он заглянул в их лица — и не увидел того, что привык видеть. Страха не было. Только ярость. Такая, как у лучших воинов-кереитов.

Один из них — молодой, с рыжеватой бородкой — ударил Джамуху мечом. Джамуха отбил удар, но второй последовал сразу же. Третий. Четвёртый. Этот человек дрался не так, как другие урусы. Он дрался умело. Он дрался зло. Он дрался так, будто это он пришёл завоёвывать, а не его.

Джамуха отступил. Он не хотел отступать, но тело само сделало шаг назад. И в этот момент стрела попала ему в плечо. Боль была острой, горячей, и он полетел вниз, в ров, в грязь, в снег, в трупы тех, кто пал до него.

Он выжил. Стрела не задела кость, и свои вытащили его из-под груды тел. Он лежал на земле, глядя в серое небо, и слушал крики. Они не стихали. Крики умирающих — своих и чужих — сливались в один сплошной вой. Этот вой стоял над полем, как дыхание самой смерти.

Джамуха закрыл глаза. Он чувствовал, как страх уходит, сменяясь чем-то другим.

Это была не ненависть. Это было что-то другое. Тяжёлое, как камень на груди.

Где-то в памяти всплыл голос старого воина: «Когда противник не отступает — жди беды».

Тогда он не понял. Теперь — понял.

Эти люди не боялись. Они знали, что умрут, — и не боялись. Они знали, что их город обречён, — и не сдавались. Они сделали так, что каждая пядь этой земли стала могилой для его братьев.

Кто-то за этими стенами превратил их победу в бойню. И Джамуха признал: с этим человеком он не хотел бы встречаться.

Часть 3. Сотник

Баатур провёл в походах двадцать лет.

Он помнил время, когда Чингисхан ещё был жив, а мир казался бескрайним и покорным. Империя только начинала расти и ещё не знала своих границ.

Он сражался с меркитами, найманами, тангутами, хорезмийцами. Видел, как падали города и умирали цари. Он знал: нет такой стены, которую нельзя взять, и нет такого врага, которого нельзя сломать.

Когда его сотня пошла на штурм Рязани, Баатур ожидал быстрой победы. Так было всегда. Города деревянные, воины пешие, князья грызутся за уделы. К вечеру всё должно было кончиться.

Он уже представлял, как доложит тысячнику о взятии города — коротко, скупо, как и положено старому воину.

«Город пал. Сопротивление подавлено. Потери незначительные».

Он произносил эти слова десятки раз.

Всё пошло не так с первых шагов.

Сначала они влетели в ямки. Десятки, сотни маленьких ловушек, присыпанных снегом и мёрзлой землёй. Его воины, лучшие из лучших, валились, как неумелые юнцы, и погибали бесславно. Кони ломали ноги с треском, от которого сводило челюсти. Всадники летели через головы и напарывались на острые колья, спрятанные на дне.