Он умолк, сглотнул — кадык его дёрнулся под рыжей бородой.

Олег кивнул, обвёл взглядом строй. Дружинники затихли, прислушиваясь. Трава под ногами хрустела, и где-то на реке кричала чайка — пронзительно, тревожно. Олег на мгновение задумался. Перед его внутренним взором мелькнули древние книги, которые он читал в прошлой жизни, — о легионах, о том, как римляне строили свою империю и как она рухнула, оставшись лишь в памяти и в пыльных свитках.

— Ромеи, — сказал он негромко, и голос его был задумчивым, почти печальным. — Великие воины. Они построили державу, которой не было равных. Их строй держал мир. Их железные легионы прошли от Британии до Египта. Никто не мог остановить их.

Он помолчал, глядя куда-то вдаль, поверх голов дружинников, туда, где Ока уходила в дымку.

— Но той империи больше нет, Влас. Нет. Она распалась на две. Западная пала почти тысячу зим назад — её сожгли варвары, и от неё остались только камни да предания. А Восточная, которую вы зовёте латиняне, или Византией, — она пала всего тридцать зим назад. Царьград, её стольный град, покорялся нашим славным воинам. Помните? Олег Вещий прибил щит к его вратам!

По рядам пробежал гул. Кто-то присвистнул, кто-то одобрительно качнул головой. Глаза загорелись — не настороженно, а гордо. Влас расправил плечи, и ухмылка его стала не насмешливой, а довольной.

— То ж Олег! — выкрикнул кто-то из заднего ряда, молодой голос, звонкий. — Наш Олег! Тоже щит к воротам приколотил!

— Прибил, — подтвердил Олег, и в голосе его послышалась улыбка. — Прибил. И Царьград дрожал. Наши предки умели бить, когда надо. Но запомните: тот Олег бил варваров с севера и греков с юга. А наш враг — не они.

Он перевёл дыхание, посмотрел на Власа в упор, обвёл взглядом строй.

— Ты прав, Влас. Это похоже на ромейскую фалангу. Но мы не ромеи. У нас нет их железных легионов. У нас нет их дисциплины, выкованной веками. И враг у нас не варвары с севера. Враг — те, кто ломает сейчас этот мир. Те, кто прошёл по земле к востоку от нас, как огонь по сухой траве. И если мы попробуем воевать, как твои ромеи — в открытом поле, строем против строя, — нас убьют, как извели их.

В тишине было слышно, как ветер шевелит траву. Кто-то из дружинников перекрестился — украдкой, едва заметно. Ивашка смотрел на Олега широко раскрытыми глазами.

— Я учу вас не ромейскому бою, — сказал Олег тише, но твёрже. — Я учу вас воевать так, чтобы выжить. Степняки не знают леса. Они не знают болот. Они не знают, что такое русская зима и русские топи. Мы будем бить их там, где они слабы. Не в поле — в лесу. Не днём — ночью. Не строем — поодиночке. Мы будем кусать и уходить. Мы будем их сном, страшным сном. Мы будем их болезнью. Поняли?

— Поняли, княже! — ответили несколько голосов — и в них уже не было прежней неуверенности. Теперь в них была гордость. Гордость за предков, за Олега Вещего, за то, что они — русские воины, которые умеют бить, когда надо. И готовятся бить снова.

Через минуту строй кое-как выровнялся. Трава под ногами хрустела, пахла свежестью и землёй, и этот запах смешивался с запахом пота, кожи и конской шерсти.

Он прошёлся перед строем, глядя в глаза каждому. Не торопился. Знал: первые минуты решают всё. Если сейчас не зацепить их внимание — дальше можно не стараться.

— Смотрите, — сказал он, беря деревянный меч. Пальцы нашли правильный хват сами. — Вы привыкли воевать так: враг налетает, вы бросаетесь на него, рубите, гоните. Правильно?

— Правильно! — выкрикнул кто-то из заднего ряда, и голос его был звонким, молодым.

— Забудьте.

Он помолчал, давая им переварить услышанное. Тишина стояла такая, что было слышно, как на реке кричат чайки — резко, пронзительно, и как ветер шелестит в берёзах на склоне. Огонь в глазах многих дрогнул — кто-то нахмурился, кто-то переглянулся с соседом. Стоян стоял, скрестив руки на груди, и хмурился, но уже не так мрачно — скорее сосредоточенно.

— Степняки, с которыми вам придётся встретиться, — продолжал он, — воюют не так, как половцы. Не так, как булгары. Они не лезут в лоб. Они выманивают. Посылают малый отряд — тот налетает, пускает стрелы, а потом разворачивается и бежит. Вы бросаетесь в погоню — и попадаете в засаду. Их главная сила — не в лобовом ударе. Их главная сила — в том, что вы теряете голову и ломаете строй.

Он подозвал Жданко, велел ему взять десяток и изобразить монгольских стрелков. Жданко быстро расставил людей широкой цепью — с большими промежутками между всадниками, как делали степняки. Люди засмеялись — смех был нервным, но смехом, и Жданко, услышав его, лишь покачал головой, не оборачиваясь.

— Они подходят, — сказал Олег, и «монголы» двинулись шагом, натягивая пустые луки. Копыта глухо били о землю, поднимая комья влажной грязи. Влажные комья земли разлетались в стороны, падая в траву. — Пускают стрелы. — Жданко и его люди изобразили залп. — Потом разворачиваются и уходят. Что вы делаете?

— Гоним! — выкрикнул Ивашка. Глаза его горели азартом, он подался вперёд, сжимая деревянный меч, и Олег увидел, как напряглись его плечи, готовые к рывку.

— И попадаете в засаду, — закончил Олег. Он посмотрел на Ивашку в упор, и тот, встретив его взгляд, чуть смутился, опустил глаза. — А теперь смотрите, как надо.

Он построил вторую шеренгу плотным строем, плечом к плечу, щит к щиту. Получилось не сразу — Олег прошёлся, поправил каждому стойку, каждому плечо. Прикосновения к чужим плечам, к тёплой ткани под ладонями — это было странно, почти интимно: чувствовать дыхание незнакомых людей, их запах, их нервозность. Но это было необходимо — чтобы строй стал одним телом.

— Они отходят — вы стоите. Они снова подходят — вы пускаете ответные стрелы, прикрываясь щитами. Они пытаются обойти с фланга — вы разворачиваете строй. Главное — держаться вместе. Не гнаться. Не ломать строй. Пока вы вместе — вы живы. Как только кто-то выбегает вперёд — он труп. Вы поняли?

— Поняли, княже! — ответил кто-то, но голос был неуверенным.

— Нет, не поняли, — Олег покачал головой. — Понять — значит сделать. Жданко, ещё раз.

Он заставил дружинников повторять это снова и снова. Жданко со своими «монголами» налетал и отходил — раз за разом. Вторая шеренга стояла, держа строй — сначала неуклюже, потом всё увереннее. Олег ходил между рядами, поправлял плечи, иногда вставал в строй сам, показывая, как держать щит и когда пускать стрелу.

— Корней, левый локоть выше, — говорил он, касаясь локтя лучника. — Стоян, не выпячивай правую ногу — сразу потеряешь устойчивость. Влас, не ржи — строй держи.

— Так я же не ржу, княже, — ухмыльнулся Влас, но тут же посерьёзнел, когда Олег взглянул на него в упор. — Всё, молчу, молчу.

Олег остановился, обвёл взглядом строй. Пот заливал глаза, он вытер лоб рукавом — рукав кафтана сразу потемнел от влаги.

— Стойте, — сказал он. — Жданко, подойди.

Жданко подошёл бесшумно, как всегда. Олег взял у него лук и стрелу с затупленным наконечником — деревянным, обмотанным кожей.

— Видите? — он показал всем стрелу. — Этой стрелой я могу попасть в человека — и он не умрёт. Синяк будет. Может, ребро треснет, если в грудь. Но жить будет.

Он протянул стрелу обратно Жданко и повернулся к строю.

— Через седмицу у вас будут такие же. Деревянные наконечники. Я велю кузнецу Доброге сделать их. И мы начнём стрелять друг в друга. По-настоящему. На скорости. В движении.

В строю зашумели. Кто-то присвистнул. Влас перестал ухмыляться и нахмурился. Стоян подался вперёд, и на его лице появилось выражение, которого Олег ещё не видел — смесь удивления и настороженности.

— Друг в друга? — переспросил Стоян. — Княже, это ж…

— Это учение, — перебил Олег. Голос его был твёрдым, без тени шутки. — Вы думаете, враг будет стрелять в вас деревянными стрелами? Нет. Он будет стрелять железными. Смертельными. И если вы не научитесь закрываться от стрел на бегу — вы умрёте. Все. В первый же день.

Он помолчал, давая словам осесть. Ветер шевелил траву, и где-то на реке кричали чайки — резко, тревожно.