— А-а-а-ах! — выдохнул Стоян, и это был не крик, а сдавленный, звериный рык, вылетевший из груди вместе с остатками воздуха.

Первый удар обрушился сверху, как молот — он вложил в него почти всю силу, и воздух рассекся со свистом. Олег даже не шевельнулся. Он просто сместил корпус — на полпальца влево. Деревянный клинок прочертил воздух рядом с ухом.

По рядам прокатился выдох — не то разочарования, не то удивления. Кто-то из молодых дружинников присвистнул, но тут же получил локтем в бок от соседа.

— Тихо, — шикнул старший.

Стоян пролетел мимо, по инерции, и на мгновение его спина открылась. Олег мог бы ударить — и не стал. Только хмыкнул, чуть слышно.

— Сильно, — сказал он. — Но открылся, изогнулся как бабка за редькой, я мог бы напнуть так, что б ты уже во Владимире был.

Двое дружинников у бочки переглянулись, давясь улыбками. Но старший из них, коренастый, с обгоревшим на солнце лицом, чуть приоткрыл рот и тут же закрыл, словно боялся упустить что-то важное.

Стоян развернулся резко, чуть не подпрыгнув со злости, но собрался, перехватывая меч поудобнее. Теперь он дышал глубже, шире, плечи его поднимались и опускались, как у кузнечного меха. Кольчуга, старая, с заплатками, мелко звенела от каждого движения. Он сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. Короткая, тёмная, с проседью борода была мокрой у рта — он дышал ртом, судорожно, раздувая ноздри.

— Держись, княже, — бросил он сквозь зубы.

Второй удар пришёл снизу, сбоку — обманный выпад в ноги, сменяющийся рубящим в корпус. Серия была быстрой, как у старого бойца, привыкшего бить наверняка.

Олег не стал уклоняться — он принял удар на меч, коротко и плотно. Дерево звякнуло о дерево, и этот звук был таким резким, что кто-то из зрителей невольно вздрогнул. Олег скользнул клинком по лезвию противника, отводя его в сторону, — и Стоян, вложивший в удар всё тело, качнулся вперёд, потеряв равновесие. На миг его бок раскрылся.

В рядах кто-то ахнул — негромко, придушенно, словно сам удивился собственному звуку. Молодой парень с редкой бородёнкой привстал на цыпочки, вытягивая шею, и замер, не дыша.

Олег не стал добивать. Лишь чуть качнул мечом, обозначая укол.

— Тяжело, — сказал он почти наставительно. — Удар должен быть быстрым, а не тяжёлым. Иначе ты прибиваешь сам себя.

Стоян выпрямился. Теперь он дышал с хрипом, воздух вырывался из груди с шумом. Рубаха, мокрая от пота, прилипла к спине. На лице его проступил багровый румянец — не от смущения, от напряжения. Пальцы, сжимающие рукоять, дрожали мелкой дрожью.

По двору пробежал тихий гул. Кто-то переступил с ноги на ногу. Кто-то кашлянул в кулак.

— Он просто водит его, смотри, как играючи, — прошептал один дружинник другому, и тот, не оборачиваясь, кивнул, не сводя глаз с площадки.

Третий удар был хлёстким, как плеть. Стоян бил коротко, резко, наотмашь, целясь в шею. Олег принял его на ребро меча, снова скользящей защитой, но Стоян перехватил рукоять другой рукой и надавил, пытаясь продавить. От натуги на его шее вздулись жилы, и он выдохнул — долго, хрипло, как на подъёме тяжести.

— Ох… — выдохнул кто-то из молодых, не сдержавшись.

Стоян на миг поверил в успех — и в его глазах мелькнул торжествующий огонёк. Он шагнул вперёд, выбрасывая меч для четвёртого удара — снизу, в солнечное сплетение, чтобы выбить дух. Удар был мощным, и в нём чувствовалась вся его злость, вся его усталость, всё желание доказать.

Но Олег просто растворился. Он шагнул вправо — мягко, почти танцуя, — и меч Стояна прошёл в пустоте. Свистнул воздух. И в тот же миг Олег крутанулся на каблуке. Двое дружинников, стоявших ближе всех, отшатнулись назад — будто не хотели пропустить ни мгновения, боялись, что если моргнут, то потеряют что-то важное.

Пятый удар Стоян нанёс с дикой, почти безрассудной яростью — с разворота, широко, как косой. Он вложил в него всё, что осталось: силу, злость, горечь. Воздух свистнул. Капли пота летели с его бороды, оставляя тёмные точки на пыльной земле.

Олег шагнул внутрь, под руку, ломая дистанцию. Стоян чуть опоздал с перехватом — и в этот миг Олег подсек его ногу снизу. Коротко. Резко.

— О-о-о-о! — вырвалось у кого-то из зрителей, и этот звук был похож на стон, на выдох, на задержанное дыхание, прорвавшееся наружу.

Стоян рухнул на спину. Кольчуга глухо звякнула о землю, сбивая клубы пыли. Он попытался опереться на локти, но Олег уже был над ним — деревянный клинок упёрся в горло. Ровно. Без дрожи.

В наступившей тишине было слышно только прерывистое дыхание Стояна — хриплое, рваное, как у загнанного зверя. И сухой, ровный выдох Олега, который даже не запыхался.

Никто не дышал. Никто не шевелился. Кто-то из дружинников, стоящий в первом ряду, сглотнул — громко, как глоток воды в пустом колодце. Молодой парень с редкой бородёнкой не сводил глаз с меча у горла Стояна, и на его лице застыло выражение, в котором смешались ужас и восторг.

Один из старых воинов, опиравшийся на меч, медленно выдохнул — так, будто до этого не дышал целую вечность. И перекрестился. Тихо. Незаметно. Но Олег заметил.

Стоян лежал на земле, глядя в небо, и его грудь ходила ходуном, как у человека, которому только что показали, что он ничего не знает о том, чему посвятил жизнь.

Он повертел меч в руке, показывая хват.

— Понял?

Стоян медленно, очень медленно кивнул. Провёл рукой по лбу, стирая пот, потом поправил кольчугу на плече — жест нервный, выдающий смущение.

— Понял, княже.

— Вот и добро, — Олег усмехнулся уголком рта. — Тогда не отворачивайтесь. Сейчас я покажу вам, что мой брат Юрий не зря держит меня при себе.

Он велел всем выйти на луг за детинцем — туда, где обычно объезжали молодых коней. Луг был ровным, просторным, с короткой майской травой, ещё влажной от росы. С одной стороны упирался в вал, с другой — спускался к Оке пологим склоном, поросшим редкими берёзами. Идеальное место для учений: ветер с реки уносил звуки, и с посада почти ничего не было слышно.

Дружинники вышли на луг, ведя коней в поводу. Олег велел взять учебное оружие. Жданко и Ивашка притащили две охапки: деревянные мечи, обмотанные кожей; луки с ослабленной тетивой; пучки стрел с затупленными наконечниками; старые щиты, побитые и поцарапанные. Ивашка был молод, лет восемнадцати, с оттопыренными ушами и взглядом, полным азарта. Он ещё не понимал, как опасна радость погони. Рубаха на нём была расстёгнута у ворота, и видно было, как бьётся жилка на шее — от волнения.

— Стройся! — скомандовал Олег.

Получилось не сразу. Кто-то не понимал, куда вставать, кто-то толкался, кто-то отпускал шутки. Рыжебородый Влас, балагур и весельчак, с лицом, изрытым оспинами и вечной ухмылкой, крикнул: «Гляди, братцы, князь из нас ромейскую фалангу делает!» — и по рядам пробежал смешок. Влас был из тех людей, которые шутками разряжали напряжение, но за шутками его прятался острый ум — он внимательно слушал Олега и запоминал каждое слово. Он стоял в третьем ряду, почесывая рыжую бороду, в которой уже пробивалась седина, и ухмылялся во всю рожу, но глаза его, хитрые и цепкие, ни на миг не отрывались от князя.

Олег не смеялся. Стоян, принявший урок за веру, недобро взлянул на шутника. Олег же стоял перед строем с деревянным мечом, и молчание его было красноречивее любого окрика. Он медленно перевёл взгляд на Власа — и тот, встретив этот взгляд, перестал ухмыляться. Улыбка сползла с его лица, как грязь под дождём. Пальцы его, которые только что чесали бороду, замерли.

— Влас, — сказал Олег негромко, но так, что слышали все, — а откуда ты про искусство боя ромеев слышал?

Влас замялся. Он переступил с ноги на ногу, поправил пояс, потом почесал затылок — жест неуверенный, почти детский. Глаза его, ещё минуту назад хитрые и насмешливые, заметались по сторонам.

— Ну, княже… на торжище… — начал он, и голос его потерял прежнюю бойкость. — Когда купцы приезжали с южных земель, сказывали. Гляди, говорят, на тренирующихся воинов дружины. У них, говорят, строй такой, что не проломишь. Ромеи, мол, так воюют.