Мууб вытер испачканные пальцы о халат и рассеянно уставился в машину. Наконец он мягко сказал: - Хорошо. Вынеси его, гражданин Микксакс.... Охрана, помогите ему. И приведите женщину и мальчика. Приглядывай за ними, Микксакс; если они взбесятся или что-то испортят, я привлеку тебя к ответственности.

Страдание Микксакса, казалось, немного улеглось. - Да, сэр. Спасибо.

В зал въехала еще одна машина, очевидно, доставлявшая новых пациентов для больницы; Мууб махнул рукой, на его лице отразилась усталая ответственность.

 Тоба неохотно предложил Дюре и Фарру пожить у него дома в городе, пока травмы Адды будут лечить в больнице. Сначала Дюра отказалась, но Тоба бросил на нее раздраженный взгляд. - У тебя нет выбора, - тяжело сказал он. - Поверь мне. Если бы был выбор, я бы рассказал тебе об этом; у меня есть своя жизнь, к которой я должен вернуться, в конце концов... Послушай, тебе некуда идти, у тебя нет денег - даже одежды.

- Нам не нужна благотворительность.

- Благородные дикари, - кисло ответил Тоба. - Ты знаешь, сколько времени потребуется, чтобы вас подобрали как бродяг? Ты видела охранников в больнице. И в больнице их выбирают специально за их теплое отношение к пациентам. Бродяги непопулярны. Как говорится, нет десятины комитету, нет и места в городе... Вы бы оказались на принудительных работах на ферме, управляемой комитетом, или того хуже, прежде чем смогли бы вернуться. И кто тогда будет оплачивать счета бедного старика Адды?

Дюра видела, что выбора действительно не было. На самом деле, подумала она, у них были все основания быть благодарными этому раздражительному маленькому человечку - если бы он не предложил приютить их, у них могли бы возникнуть настоящие трудности. Поэтому она кивнула и смущенно попыталась сформулировать фразу благодарности.

Тоба сказал: - О, просто садись в машину.

Тоба повез их по все еще многолюдным улицам прочь от больницы. Улицы - обшитые деревом коридоры разной ширины - были для Дюры запутанным лабиринтом, и после нескольких поворотов она потеряла ориентацию. Повсюду были машины и люди, и не раз упряжка воздушных свиней Тобы почти сталкивалась с другими, заставляя Тобу натягивать поводья. Раздавались голоса, усиленные акустикой. Здесь, в городе, Тоба ехал с открытой дверью машины. Воздух на улицах был шумным, густым, горячим и насыщенным вонью людей и воздушных свиней; яркие лучи пробивались сквозь пыль и зеленые облака реактивных газов.

Наконец они оставили позади самые оживленные улицы и оказались в районе, который казался более тихим - не таким заполненным мчащимися машинами и воющими свиньями. Улицы-коридоры здесь были широкими и вдоль них тянулись ряды аккуратных дверей и окон, которые обозначали небольшие жилые помещения. Очевидно, при постройке они были практически идентичны, но теперь их владельцы придали им уникальность: маленькие растения в круглых корзинах у окон, искусная резьба на дверных проемах и другие небольшие изменения. Многие из вырезанных сцен изображали мантию за городом: Дюра узнала вихревые линии, корковые деревья, людей, радостно машущих руками в чистом воздухе. Как странно, что эти люди, все еще тоскующие по открытому воздуху, запираются в этой душной деревянной коробке.

Тоба натянул поводья и плавно повел машину через широкие открытые ворота к месту, которое он описал как "аэростоянку". Он притормозил. - Конец поездки. - Дюра и Фарр в замешательстве уставились на него. - Давайте. Двигайтесь. Боюсь, отсюда вам придется плыть.

Аэростоянка представляла собой большое грязное помещение, стены которого были испачканы свиными экскрементами и расколоты от многочисленных столкновений. В воздухе висело с полдюжины оставленных аэромобилей, а на большой территории, огороженной неплотно натянутой сеткой, толпились тридцать или сорок свиней. Дюра заметила, что животные казались вполне довольными; они медленно карабкались друг по другу, с удовольствием жуя плавающие в воздухе кусочки пищи.

Тоба ослабил ремни вокруг своих свиней и повел их одну за другой к огороженной зоне. Он умело провел свиней через приподнятый клапан сетки, каждый раз тщательно закрывая его за собой.

Закончив, он вытер руки о свои короткие нижние штаны. - Вот и все. Скоро кто-нибудь зайдет покормить и почистить их. - Он шмыгнул носом, вглядываясь в грязные стены аэростоянки. - Убогое местечко, не правда ли? И вы не поверите, какие сборы за него каждый квартал. Но что можно сделать? С тех пор, как вышли постановления, запрещающие парковку на улицах, стало невозможно найти место. Конечно, не то, чтобы это, кажется, останавливало многих людей...

Дюра напряглась, чтобы уследить за этим. Но, как и большая часть разговора Тобы, это было в значительной степени бессмысленно для нее и, как она подозревала, в любом случае содержало мало важной информации.

Через некоторое время, не получив ответа от молчаливых, пристально смотрящих человеческих существ, Тоба затих. Он вывел их с аэростоянки на улицу.

Дюра и Фарр последовали за хозяином по извилистым улочкам. Здесь было странно трудно грести рукой; возможно, снаружи магнитное поле было не таким сильным. Дюра остро ощущала присутствие людей вокруг нее, незнакомцев за этими странно одинаковыми дверными проемами и окнами. Время от времени она замечала худые лица, смотревшие на них, когда они проходили мимо. Взгляды жителей Парца, казалось, сверлили ей спину, и было трудно не обернуться, чтобы противостоять невидимым угрозам позади нее.

Она не спускала глаз с Фарра, но он казался, во всяком случае, менее напуганным, чем она. Он смотрел вокруг широко раскрытыми глазами, как будто все было уникальным, бесконечно завораживающим. Его обнаженные конечности и грациозные, сильные взмахи выглядели неуместно на этой тесной, слегка обшарпанной улице.

Через несколько минут Тоба остановился у двери, едва отличимой от сотен других. - Мой дом, - объяснил он со странной ноткой извинения в голосе. - Не так хорош, как мне бы хотелось. Но, тем не менее, это дом. - Он порылся в кармане своих трусов и достал маленький деревянный предмет с тонкой резьбой. Он вставил его в отверстие в двери, повернул, а затем широко распахнул дверь. Изнутри дома доносился запах горячей еды, зеленоватый свет дровяных ламп. - Ито!

К двери, оживленно махая рукой, подплыла женщина. Она была невысокого роста, пухленькая, с волосами, зачесанными назад со лба; на ней был свободный костюм из какой-то яркой ткани. Она казалась примерно того же возраста, что и Дюра, хотя - как ни странно - в ее волосах не было желтого оттенка. Женщина улыбнулась Тобе, но улыбка исчезла, когда она увидела потоковых.

Руки Тобы переплелись. - Ито, я должен кое-что объяснить...

Острые глаза женщины, Ито, скользили вверх и вниз по телам людей, отмечая их обнаженную кожу, растрепанные волосы, их ручное оружие. - Да, черт возьми, так оно и есть, - сказала она.

 Жилище Тобы представляло собой деревянный ящик около десяти человеческих ростов в поперечнике. Он был разделен на пять комнат поменьше легкими перегородками и цветными простынями; в каждой комнате аккуратно горели маленькие лампы из дерева, сжигаемого ядерным распадом.

Тоба показал людям место, где можно привести себя в порядок - комнату с желобами для отходов и сферическими чашами с надушенной тканью. Дюра и Фарр, оставшись одни в этой странной комнате, попытались воспользоваться желобами. Дюра потянула за маленькие рычажки, как показал им Тоба, и их дерьмо исчезло по булькающим трубам в таинственных недрах города. Брат и сестра с открытыми ртами заглядывали в желоба, пытаясь понять, куда все это девается.

Когда они закончили, Тоба повел их в комнату в центре маленького дома. Центральным элементом был деревянный шар, подвешенный в центре комнаты; по всей поверхности шара были установлены поручни, а в нем были вырезаны углубления размером с кулак. Ито, переодевшаяся в более легкое, струящееся одеяние, разливала по полостям какую-то горячую, неузнаваемую еду. Она улыбнулась им, но ее губы были плотно сжаты. В комнате находился третий член семьи - сын Тобы, которого он представил как Криса. Крис казался немного старше Фарра, и оба мальчика смотрели друг на друга с откровенным, недружелюбным любопытством. Крис показался Дюре более мускулистым, чем большинство горожан. Его волосы были длинными, развевающимися и в желтых крапинках, как будто он преждевременно состарился; но цвет был ярким даже при тусклом свете лампы, и Дюра заподозрила, что их покрасили таким образом.