Он провел рукой по жидкости, изобразил на груди знак колеса. Он не мог видеть, но мог дышать и мог грести. Он собирался выбраться отсюда.

Он ударился верхней частью лица. Тогда он, должно быть, стоял лицом к задней стенке кабины; должно быть, его развернуло поступающей из мантии жидкостью. Он повернулся, развел руки за спиной по стене. Боль затмила его прикосновение, но он мог чувствовать изгиб стены, круглый профиль окна. Он представил себе кабину, какой она была в то последнее мгновение перед тем, как открылся люк. Хош был где-то справа от него.

Он оттолкнулся от стены и сделал гребок в ту сторону, нащупывая дорогу перед собой.

Его руки что-то нащупали. Это должен был быть Хош. Он провел руками по груди и голове Хоша; Хош не ответил. Кожа Хоша осыпалась под прикосновениями Бзиа - или, может быть, это была плоть собственных пальцев и ладоней Бзиа.

Он нашел руку Хоша и сжал ее в своей руке.

Два сильных гребка, и он обнаружил открытый люк. Он все еще был слеп, и его осязание слабело - возможно, с ужасом подумал он, оно никогда не вернется; даже если он выживет, возможно, ему придется жить в этой оболочке боли, без света и звука... Но он чувствовал край люка, осколки, оставленные храбрым пинком Хоша.

Он попытался выпасть вперед, за пределы колокола, но что-то удерживало его. Что-то твердое, неподатливое, что давило ему на грудь и ноги - обручи вещества сердцевины, обернутые вокруг колокола. Он уперся ногами в нижний обруч, схватился за верхний онемевшей рукой и попытался выпрямиться. Его поясницу, и без того травмированную, пронзила боль. Он почувствовал резкое движение, когда обручи разъехались в стороны. Он поднял ноги и позволил своему телу скользнуть вперед через щель; он поднял руки над головой и почувствовал, как обмякшее тело Хоша задребезжало по обручам, следуя за ним.

Он вывалился из колокола, увлекая за собой надзирателя.

Ему нужно было найти хребет. Он повернулся влево и ударил ногой. Он крепко держал Хоша за руку - по крайней мере, ему так казалось; теперь до него доходила только боль в руках, ногах и лице. Он почувствовал, как что-то шепчущее тянет его собственное тело... Нет, подумал он, это было нечто большее; тысячи отдельных рывков впивались в его плоть, словно крючья, впивающиеся в кожу. Его плоть, медленно осознал он, осыпалась с него, когда он взмахнул рукой.

Он вытянул вперед свободную руку. Его зрение исчезло, оба наглазника теперь были бесполезны. Это был обратный путь к хребту, насколько он помнил, с того момента, как колокол был оторван волнами магполя. Конечно, с тех пор он был без сознания. Колокол мог даже перевернуться вверх дном...

Но у него не было никаких других предположений. Он замахнулся на растворяющую жидкость, стараясь не прикидывать, как далеко он отплыл от колокола, насколько дальше, прежде чем убедится, что промахнулся мимо хребта.

К счастью, боль, казалось, уменьшалась. Жжение, разложение его плоти, должно быть, повредило сами нервные окончания. Скоро он действительно окажется изолированным внутри своего тела.

Что ж, я больше никогда не буду заниматься серфингом. Или ваять. Или, и теперь его внутренняя улыбка погасла, или ощущать женскую кожу.

Он почувствовал новый укол боли в вытянутой руке, бесполезном обрубке кисти. Рука подогнулась, оттесненная назад чем-то твердым.

Его тело столкнулось с твердой поверхностью. Он попытался ощупать грудь, бедра и лицо.

Хребет. Благословенный хребет.

Он провел свободной рукой по поверхности, пока она за что-то не зацепилась. Вот, у него это было - кабель колокола. Он сделал из своей руки крюк и обогнул им кабель. Все еще вяло таща за собой Хоша, он прижался к деревянной поверхности хребта и снова начал грести по всей его длине, используя кабель в качестве ориентира.

Какая ирония, подумал он, если бы он греб не в ту сторону, вниз, к сердцевине.

 К тому времени, когда его извлекли из жидкости, он был почти изолирован от мира, внутри омертвевшего тела. Он чувствовал себя таким же осознающим, таким же бодрым, как всегда, но больше почти ничего не ощущал. Даже боль теперь прошла. Но он чувствовал, как расширяется его грудная клетка, втягивая разреженный, очищающий воздух, и он чувствовал, как магполе сжимает его живот, его центр.

Он все еще был здесь, подумал он. Просто немного потрепанный по краям.

Он думал, что продолжал грести до конца, и думал, что удержал Хоша. Но трудно было быть уверенным.

И теперь его снова трогали, более деликатно. Он попытался улыбнуться. Рыбаки, должно быть, спустились за ним и Хошем во втором колоколе.

Он был рад, что не мог видеть выражения их лиц, когда они ухаживали за ним.

 Последним рывком команда добровольцев пронесла пациента через выбитую больничную стену в машину, ожидавшую в воздухе за ней. Адда наблюдал, как машина осторожно отплывает от больницы, а затем поворачивает, чтобы присоединиться к потокам беженцев, направлявшихся к восходящему потоку.

Как только началась эвакуация города, это отделение больницы общего блага, расположенное прямо за обшивкой Парца, было быстро приспособлено для использования в качестве места погрузки. Теперь это был трехмерный рой больничного персонала, волонтеров, пациентов и их близких. Пациенты кричали или стонали, а персонал отчаянно требовал друг от друга шин, бинтов, лекарств. И по мере того, как пациентов вывозили на машинах наружу, все больше их - все больше - стекалось со всего разрушенного города. Адда чувствовал себя подавленным, обескураженным, встревоженным, измученным. Возможно, он, наконец, увидел слишком много перемен. Слишком много катастроф; слишком много искалеченных тел...

Он высунулся наружу, за пределы обшивки. Он открыл рот, пытаясь изгнать из легких больничную вонь застоявшегося в капиллярах воздуха. Но даже снаружи воздух был кислым; он чувствовал запах ядер горящей древесины, реактивных выхлопов, запах человеческого страха. Это было похоже на то, как если бы город в своей предсмертной агонии был окутан невидимым облаком кисло пахнущих фотонов, подобно огромному умирающему существу, выпускающему из своих капилляров последний воздух.

Город, сильно страдающий от стонов дерева и режущего визга разрушающегося металла сердцевины, содрогался вокруг него. Больница располагалась в нижнем городе, так что Адда выглядывал из-под обшивки, как насекомое из стены. Якорные ленты все еще функционировали; электронный газ сиял вокруг них в ответ на огромные токи, проходящие через их сверхпроводящие внутренности, пока город боролся за сохранение своего положения.

Обшивка была размытым пятном движения. По всему городу хрупкий корпус был отброшен. Люди выбирались из города и садились в ожидающие машины; большинство из них тащили за собой пожитки через проделанные ими рваные дыры. Машины и размахивающие руками люди рассеивались вдали от города расширяющимся, расплывающимся облаком. Воздух был наполнен криками людей, громкими командами динамиков.

За пределами жалкой человеческой реки искаженные сбоями вихревые линии были просто набросками, каракулями нестабильности. Магполе ощутимо содрогалось по мере того, как продолжались мощные выбросы из квантового моря.

А вдалеке сине-фиолетовый огонь кораблей ксили прорезал мантию. Это было зрелище, до которого он никогда не думал дожить.

- Адда!

Неохотно он отвернулся от открытого пространства и снова сосредоточился на работе.

Следующая пациентка, женщина, которую нужно было эвакуировать, кричала от боли. Она была так замотана грязными бинтами, что все, что можно было увидеть, - это разинутый рот. Дени Макс следовала за этим гротескным свертком, поглаживая женщину по волосам и бормоча бесполезные слова утешения. Дени посмотрела на Адду с немой мольбой. Он пытался скрыть свое нежелание прикасаться к раненой женщине. Он придвинулся ближе к женщине и заглянул ей в лицо, бормоча грубые, успокаивающие слова. Это было все равно, что успокаивать раненого воздушного поросенка. Но наглазники женщины были черными от синяков, и он сомневался, что она его услышала.