В этот момент из транспорта Идана донесся громкий щелчок, а затем довольное кряхтение. Гудение прекратилось, и вонючий дым пошел на убыль.

— Готово! — провозгласил механик, высовываясь из своего логова. Его лицо блестело от пота, но на нем играла торжествующая улыбка. В руках он держал три тускло поблескивающие металлические пластины. — Ваши новенькие аусвайсы. Пропуск в лучшую жизнь. Или в еще большие проблемы, тут уж как повезет.

Он протянул нам документы. Я взял свою пластину в руки. Она была еще теплой. На ней проступило мое лицо, имя и идентификационный код, которого у меня отродясь не было.

Разговор с Парконом оборвался, но его слова тяжелым грузом легли на плечи. Взгляд уперся в старика. Он вертел в руках свой аусвайс, но смотрел сквозь пластик, туда, где в памяти все еще кричали люди в том поселке. Наше путешествие в Подшпилье еще не началось, а тень над нами уже сгустилась. И тень эта носила имя Ремилия. Моё внимание переключилось на металлическую безделушку, намотанную на отмычку, — вчерашний подарок Рем.

До недавнего времени вампиры и упыри были для меня просто дешевым фольклором. Страшилками, которые травят у костра охотники в Пепельных Пределах или в моём случае, пьяные матросы в портовых кабаках Куртова. Но когда растешь на улице, быстро учишься не верить тому, что пишут в газетах. Власти всегда списывают растерзанные трупы на «внутренние разборки» или «нападение диких псов» Я не знаю, как там у шишек в чопорной Кельветии или у князей Острожья, но уверен — они врут точно так же, когда им страшно. И я их, если честно, понимаю. Никому не нужна паника.

Эти мысли, как ключи, провернувшиеся в заржавевшем замке, открыли для меня другую сторону моего спутника. Я посмотрел на Паркона по-новому. На его изрезанное морщинами лицо, на механическую руку, которая сейчас безвольно висела вдоль тела, на его глаза, в которых выцветшее зеркало несгибаемой воли треснуло, обнажив бездну выстраданного ужаса. Я ведь почти ничего о тебе не знаю, старик. Кто ты? Откуда в тебе эта сталь, эта горечь и это знание? Твоя история — не просто байка. Это предупреждение, написанное кровью.

— Спасибо, что рассказал, — тихо произнес я, и голос прозвучал чужим. Это было все, на что меня хватило.

Паркон медленно перевел на меня взгляд. Он словно постарел лет на десять за этот короткий разговор.

— Не самая лучшая история из моей жизни, парень, — глухо ответил он. — Просто помни одно. Если твоя «подружка» захочет поиграть, мы будем в её полной власти. И молись, чтобы ей не стало скучно.

Он резко отвернулся и сплюнул в пыль, ставя точку в разговоре.

Идан, ничего не заметивший в пылу своей механической эйфории, уже снова копошился в недрах своей кареты, что-то бормоча под нос. Мы распрощались с ним, и он, помахав нам промасленной тряпкой, скрылся в своем логове.

А мы остались стоять у таверны. Два человека с новыми документами и старыми, как мир, проблемами.

Я пытался собрать рассудок в кучу, но мысли, словно растревоженный рой, метались хаотичными вспышками, жалили, не давая уцепиться за суть. Формально Рэм с Джулианом вытащили меня из передряги. Спасители, мать их. Но иллюзий я не питал: не окажись во мне этой чертовой «странности», Джулиан скорее всего свернул бы мне шею без лишней рефлексии. В моем мире никто не протягивает руку помощи, если не планирует защелкнуть на запястье кандалы. В памяти всплыл тот стерильный голос женщины из Пенумбры. Её предостережение о монстрах, рядящихся в людское обличье, призывы выбрать «правильную», человеческую сторону… Дешевый пафос. Единственное, что было ясно: я увяз по горло. Рем теперь вряд ли отступит. Мое согласие ей не нужно — она просто заставит меня идти следом.

В этом адреналиновом угаре, в вечной гонке на выживание, легко забыть, что ты уже стоишь одной ногой в могиле. Я привык считать себя мелким циником, который уже всё просек. Никому не верь, ни к кому не привязывайся. Идеальная броня. Но изнуренный взгляд Паркона, пробил в моей защите брешь. Старик не пытался меня использовать. Не искал выгоды. Он просто прикрывал мне спину. Это ощущалось неправильно. Почти болезненно. И хуже всего то, что именно эта его слепая, архаичная человечность делала его ходячим покойником.

Эгоистом быть легко. Одиночкой — безопасно. А теперь я смотрел на старика и с ужасом понимал, что мне не плевать, выживет он или нет. Я не знаю, как быть кому-то другом. Но точно знаю, что не готов тащить старика и его дочь за собой в мясорубку. Придется играть по правилам Ла Брум и Пенумбры. Лгать, пачкать руки — делать что угодно. Не ради высоких идеалов, а просто чтобы вычеркнуть их из этого дерьма.

Паркон шумно выдохнул, расправляя плечи. Стало ясно, что он усилием воли загоняет воспоминания обратно в дальний ящик сознания. Солдат возвращался в строй. Он подошел ко мне, заслонив собой бледное утреннее солнце.

— Ладно. Прошлое в прошлом, а дерьмо случается в настоящем, — его голос снова стал твердым, хотя в уголках глаз затаилась тень. — Вэйкор, что скажешь, если мы двинем в Подшпилье прямо сейчас? Время не ждет, как и мои кредиторы… Мне нужно спрятать дочь у надежных людей. Это развяжет руки и даст время придумать, как выпутаться из той паутины. Ось, втулку нам уже починили. Телега на ходу.

Да, черт. Долги. Ко всему прочему, у этого человека на шее висел еще и этот камень.

— Я готов.

Паркон молча кивнул — он, казалось, и не ждал другого ответа. Мы двинулись к их скромному скарбу. Сборы были недолгими. Жизнь скукожилась до размеров одной телеги: пара скатанных одеял, закопченный котелок, мешок с остатками провизии и несколько туго перевязанных свертков. Пока Паркон укладывал пожитки и запрягал терпеливого клаттерхофа, я в последний раз обошел телегу. Присел на корточки, провел пальцами по оси, проверяя новую втулку. Смазка на месте, люфта нет. Все было в норме.

Попрощавшись с Сивель, мы выдвинулись, когда утренний туман еще цеплялся рваными клочьями за крышу таверны. Скрип колес по раскисшей колее стал единственной музыкой нашего путешествия. Я устроился рядом с Парконом на облучке, втянув голову в плечи от промозглого ветерка. Некоторое время мы ехали в молчании, каждый погруженный в свои мысли. Выцветшей лентой убегала вдаль дорога, рассекая бескрайнее, поросшее травами плато. Его ровную гладь до самого горизонта лишь изредка нарушали пологие холмы да силуэты одиноких деревьев.

Паркон молчал долго. Правил повозкой на автомате, тяжелым взглядом сверля точку где-то между подергивающихся усиков клаттера. Наконец, не поворачивая головы, он заговорил. Голос прозвучал глухо, почти сливаясь с ровным гулом ветра:

— Слышь, парень… — он сделал паузу, будто подбирая слова. — Как тебя вообще так глубоко на дно-то утянуло? Где твои старики?

Я криво усмехнулся, глядя на проносящийся мимо пейзаж.

— Сам бы хотел знать. Я приютский выкидыш. Свалил из той дыры лет в одиннадцать и прибился к уличной банде. А дальше, плюс-минус, ты и так знаешь. Выживал, как умел.

Паркон тяжело вздохнул, не отрывая взгляда от дороги.

— Дерьмовый расклад.

— Плевать, — отмахнулся я. — Давно перестал об этом думать. А ты? — я покосился на его мрачный профиль. — Где твоя жена?

Старик не ответил сразу. Я видел, как напряглись его плечи под курткой, а пальцы живой руки крепче впились в поводья.

— Эмбер умерла, когда Инеж была еще совсем крохой, — сухо выдавил он.

— Мне жаль, — ответил я дежурной фразой, хоть и понимал, что в этом мире от нее мало толка. — Что случилось?

Паркон коротко, горько хохотнул.

— Обычная лихорадка. Я выживал в сумеречном аду, где законы физики вывернуты наизнанку, а её убил копеечный микроб, пока меня не было рядом.

Я нахмурился, уловив несостыковку.

— Выживал в аду? Ты сейчас про свою службу говоришь?

Паркон повернул ко мне лицо.

— Ну да. Я ведь не всегда барыжил запчастями, парень. Когда-то я носил форму КЭИНТА.

Он выплюнул эту аббревиатуру, словно косточку от гнилого плода.