Его пальцы — и живые, и металлические — развернули тряпку с жадностью и благоговением. Там, на грязной ткани, лежали они: микросервопривод, похожий на ювелирное изделие, и два эмиттера из эхо-стали, которые, казалось, впитывали тусклый свет фонарей в транспорте, становясь еще темнее.
— А-а-ах, мои лапочки, — выдохнул Идан. Механический глаз тихо зажужжал, линзы внутри него сфокусировались на деталях. — Целёхонькие.
Он бережно отложил детали и полез в заваленный хламом кузов своего транспорта. После недолгого громыхания он извлек оттуда тяжелый, потрепанный ящик, похожий на гроб для карлика. Поставив его на платформу, Идан откинул крышку. Внутри, в гнездах из почерневшего бархата, покоилось его сокровище — аутентификатор. Устройство было таким же несуразным, как и его хозяин: клубок проводов, медных трубок, линз на шарнирах и панель с тусклыми индикаторами. Я наблюдал за всей этой суетливой подготовкой. Паркон тем временем волок на себе Инеж, хрипя от натуги и захлебываясь матом.
— Итак, приступим, — буркнул Идан, уже полностью погрузившись в работу. Его движения стали точными и быстрыми. Он вставил эмиттеры в пазы, подключил сервопривод. Устройство загудело, оживая. — Лица поближе. И не дергайтесь. Оптика не любит суеты.
Холодный синий луч выскользнул из линзы и медленно прошелся по моему лицу, затем по лицу Паркона и Инеж. Аппарат тихо щелкнул, и Идан кивнул.
— Данные сняты. Теперь придётся подождать.
Он засунул в щель устройства три пустые пластины. Внутри что-то заскрежетало, зашипело. В нос ударил резкий запах жженого пластика и химии. Я смотрел, как на панельке мигают индикаторы, как Идан, прищурив живой глаз, что-то подкручивает на калибраторе. Его нервозность вернулась. Он слишком часто оглядывался по сторонам, будто ждал, что из теней вот-вот выпрыгнет патруль. Или кто-то похуже. Паркон же повёл вывшую от скуки дочь обратно, но она попросила его оставить подышать свежим воздухом. Согласившись, он усадил Инеж на лавке недалеко от таверны.
Воздух вокруг «Рэнчестера» Идана сгустился, пропитавшись едким запахом жженой химии, который сочился из щелей его несуразного аутентификатора. Аппарат гудел, его внутренности скрежетали и шипели, переваривая наши биометрические данные и вплавляя их в безликие металлические пластины. Время тянулось, как расплавленный каучук. Паркон, вернувшись от Инеж, прислонился к шершавой стене транспорта, скрестив на груди свои руки. Он молча наблюдал за суетливыми, дергаными движениями Идана, который, прищурив свой единственный живой глаз, колдовал над панелью управления.
Стоять на месте стало невыносимо. Ожидание выкручивало нервы, заставляя кровь пульсировать в висках. Я мерил шагами пятачок утоптанной земли, пиная мелкие камешки, пока не замер, уставившись в широкую спину Паркона. Он почти не разговаривал со мной уже пару дней. С того самого разговора о Ла Брум, между нами выросла стена. Он не задавал вопросов, но я кожей чувствовал, как шестеренки в его голове перемалывают факты. Он всё еще «думал». Но у меня не было времени ждать его вердикта.
Тащить его в Подшпилье вслепую, не рассказав ему о Рэм, было хреновой идеей. Если Рэмилия вдруг возникнет на пути, а старик не будет готов, он инстинктивно потянется к стволу — и его размажут по земле раньше, чем тот снимет предохранитель. Нужно спустить этот пар сейчас, пока мы не на линии огня. У меня нету права использовать Паркона «втёмную». Даже если правда заставит его послать меня к чёрту. Был риск, что, узнав о сделке с вампирами, тот просто развернется и свалит в закат. Но лучше остаться одному, чем стать причиной их смерти.
— Пока я возвращался вчера вечером, они снова нашли меня, — начал вполголоса, чтобы Идан, поглощенный своим механизмом, нас не слышал. — Те, о ком мы говорили в таверне.
Паркон замер. Видимо, он надеялся, что тот разговор был просто кошмаром, который развеется к утру. Не развеялся. Взгляд стал тяжелым, вопрошающим.
— Те, кто вытащили меня из обломков. Зовут её Ремилия, — я старался, чтобы мой голос звучал как можно более обыденно. — Приходила поговорить. Предлагала… варианты и сотрудничество.
Эффект был куда более сильным, чем ожидалось. Паркон отшатнулся от «Рэнчестера», будто я вдруг заговорил на мертвом языке. Морщины на его лице залегли глубже, а в глазах, которые всегда считал зеркалом несгибаемой воли, промелькнуло нечто первобытное. Неподдельный, выстраданный ужас.
— Пацан, скажи мне, ты рехнулся? — тихо прошипел он, надвигаясь ближе. Я почувствовал запах машинного масла и застарелого табака. — Ты говоришь об этом так, будто встретил заблудившуюся молочницу. Ты хоть понимаешь, что притащил на хвосте?
— Успокойся, дед. — Невольно втянув голову в плечи, выставил ладони вперед. — Она вела себя… нормально. Цивилизованно. Никакой агрессии. Мы просто поговорили. Возможно, это даже полезный контакт…
— Полезный?! — Паркон аж зашелся в хриплом рыке. — «Цивилизованно», говоришь?! Ты, придурок, просто ослеп. Она тебя очаровала, может по головке погладила, и ты уже поверил, что стал для нее чем-то важным? Раскрой глаза, это не люди! Это, блять, ходячие трупы, чудовища! Я лично видел изнанку — то, во что они превращаются, стоит этой паршивой пленке цивилизованности порваться.
Он начал яростно сжимать и разжимать механическую кисть. Сервоприводы протеза жалобно скулили.
— Слушай сюда, пацан. Вот тебе история: это было почти тридцать лет назад. Глушь в предгорьях Рубежья. Я тогда служил в оперативном корпусе. Нас вызвали на «инцидент». Так это назвали в депеше — «Инцидент»… Когда мы прибыли в деревню… Первое, что ударило в нос — это запах скотобойни, смешанный с вонью дерьма и цветущей сирени. Поселок захлебнулся кровью, он пропитался ею до самого фундамента. Кровь стояла в колеях на дороге черными, густыми лужами.
Паркон остановился, глядя сквозь меня.
— Спасать было некого. Живых не было. Но и мертвых в привычном понимании тоже. На центральной площади, из распоротых тел фермеров и их жен была сложена какая-то омерзительная скульптура, пирамида из мяса и сломанных костей, увенчанная головой старосты. Он развесил их внутренности на заборах, как праздничные ленты на ярмарке. Дети… о боги, что эта мразь вытворила с детьми. Везде были отпечатки… он рисовал на стенах домов сложные узоры кровью, дерьмом и ошметками мозгов.
Сказать было нечего. Во рту пересохло, а еда подкатила к горлу. Нихрена себе «история».
— Это была грёбаная оргия насилия. Бойня. Безумие. Он жрал, совокуплялся с трупами и снова жрал, смешивая людей и животных в один кровавый ком. Мы нашли фермера, которому в распоротое брюхо он засунул голову его же пса. Он вычистил всё живое, пацан. Даже крыс в подвалах распял на щепках.
Паркон провел ладонью по лицу, стирая холодный пот.
— Его смогли взять, только когда прибыл Высший Эшелон «Эгиды». И даже им пришлось туго. У этих ребят была техника на грани магии. Псионические подавители, от которых у обычного человека мозг вытекает через уши. Хроно-стазисная сеть, что варит мясо заживо… Мы загнали его в угол. Он горел, Вэйкор. Его кожа сползала лоскутами, обнажая черные мышцы, в него вогнали семь посеребренных гарпунов пригвоздив к земле… А он смеялся. Он хохотал, пока пневматические пилы резали его плоть. Он кричал не от боли, а от восторга. Его отрубленные руки ползли по земле, пытаясь схватить солдат за ноги. Мы потеряли несколько солдат, просто пытаясь удержать один кусок его плоти отдельно от другого. Потом все засекретили. Списали на набег каких-то неизвестных мутантов. Слишком страшно было признать, что один такой ублюдок стоит целой армии.
Паркон вдруг вцепился в мой воротник. Его глаза лихорадочно блестели.
— Так что не говори мне про «полезные контакты». Это высшие хищники, которые надели человеческие лица, чтобы им было удобнее играть со своей едой. И если ты привлек внимание одного из них, значит, мы уже в его желудке. И нас медленно переваривают. И никакое Подшпилье, никакой Консорциум, никакие боги нас не спасут.
