Лагерь у «Скрипучей Скамьи» встретил стеной вони. Густой, почти осязаемый коктейль из прогорклого пота, мочи, кислого пива и едкого угольного дыма ударил в ноздри, вызывая тошноту. Здесь ничего не изменилось. Тот же гул, то же бессмысленное движение. Вокруг палаток и костров копошилась караванная живность: слышалось привычное щелканье клаттерхофов, сухое скрежетание ходульных лап вельвичей и тяжелое, мерное сопение литоподов, улегшихся в грязь прямо у грузовых навесов. Пьяный гогот из одной палатки, визгливая брань из другой — жизнь кипела.

Я остановился на границе света и тени, чувствуя себя пришельцем. Двое оборванцев у костра до хрипоты спорили из-за цены на горсть какого-то тряпья. Кто-то травил бородатый анекдот, и толпа вокруг ржала, обнажая гнилые зубы. Они жаловались на погоду, на голод, на мозоли.

Смотря на эту суматоху не понимал, как они могут быть такими… слепыми. Их мир казался картонной декорацией. Дешевым балаганом, который забыли свернуть. Меня накрыло странное чувство — смесь брезгливости и жалости.

Я без стука толкнул дверь, шагнув из коридорного полумрака в спертый воздух комнаты. Грубая ткань капюшона легла на самые глаза, пряча серебряную печать на виске и изуродованную физиономию. Паркон сидел на ящике у стены, низко склонившись над потрепанной тетрадью. Огрызок карандаша с сухим шуршанием бегал по бумаге. При скрипе петель он дернулся так, словно получил разряд током. Карандаш выскользнул из пальцев и покатился по полу.

Глаза метнулись ко мне. В них, как в мутной воде, сменялись круги: сначала шок — он смотрел на меня, как на покойника, который зачем-то вылез из могилы. Потом зрачки сузились, брови сошлись на переносице — вспышка ярости. Но она тут же захлебнулась в тревоге. Он вглядывался в мою фигуру, сканируя позу, плечи, скрытые руки. Старый пес, уже чуял: что-то сломалось. Или, наоборот, срослось неправильно.

— Парень… — голос старика был хриплым, словно он молчал вечность. — Черт возьми, где тебя носило? Тебя не было два дня.

Я замер. Два дня?

Паркон поднялся. Двигался он скованно, прижимая локоть к боку, но увереннее, чем в последнюю нашу встречу.

— Я уж грешным делом решил, что ты либо свинтил в Подшпилье, либо уже кормишь червей в канаве.

В углу, на кровати, среди груды тряпья завозилась Инеж. Всё такая же бледная, с темными кругами под глазами, но живая. Её взгляд нашел меня.

— Вэй… — одними губами выдохнула она.

— Привет, Инеж. Как ты? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал мягче.

— Жить буду… — она попыталась улыбнуться, но вышла лишь слабая гримаса. Её голос шуршал, как сухой песок. — Спасибо.

Паркон не сводил с меня глаз. Он подошел вплотную, и я почувствовал запах медикаментов и старого табака.

— Ну? — его тяжелая рука легла мне на плечо. — Расскажешь что случилось? Выглядишь ты… как подранный сапог.

Взгляд упал на трещину в полу. Переварит ли он правду?

— Я… потерял счет времени, — пробормотал полуправду, убирая его руку с плеча. — Ходил на место бойни.

Желваки на скулах вояки напряглись. Он кивнул на дверь, намекая, что при Инеж такие разговоры вести не стоит. Мы вышли в коридор. Здесь было прохладнее. Я молча сунул руку в карман, нащупал холодный металл и вытащил ту самую заклепку.

— Нашел это на одном из нападавших.

Паркон принял предмет. Медленно, словно это была ядовитая змея. Его огрубевшие пальцы прощупали гравировку. Лицо старика потемнело, словно на него упала тень от того самого Ксенолита.

— Ох, пацан… — тяжелый выдох вырвался из его груди. — Мы всё же вляпались в дерьмо.

— Просвети, — я прислонился к стене, скрестив руки. — У них хорошее снаряжение. Кто это? Частная армия?

— Бери выше, — Паркон крутил заклепку в пальцах. — Это Пенумбра. Теневая агентура.

— Чьи?

— Консорциума Восьми Цепей.

Губы тронула усмешка, хотя внутри всё сдавило.

— Я думал, это лишь политические байки конспирологов. Страшилка про тех, кто дергает за ниточки.

— Страшилка? — Паркон криво ухмыльнулся. — Скажи это тем, кто исчезал без следа, перейдя им дорогу. Консорциум — это не просто клуб богатеев.

Он начал загибать пальцы:

— Крупнейшие корпорации, держащие половину промышленности на обоих континентах. Старые семьи, чьи корни уходят так глубоко, что они, наверное, фундамент для Ксенолита заливали. Синдикаты, контролирующие порты, и древние ордена, у которых в архивах больше секретов, чем у всех спецслужб вместе взятых. Деньги, технологии, влияние… У них есть всё.

— И зачем таким «богам» мелкая крыса? — вопрос вырвался сам собой, перебивая собеседника.

— А вот это главный вопрос, — Паркон поднял на меня взгляд.

— Значит они не пытались меня убить.

— Нет, — он покачал головой. — Если бы Консорциум хотел твоей смерти, ты бы уже умер. Или я бы сам свернул тебе шею, потому что они умеют… убеждать. Без обид.

— Пфф… спасибо, утешил.

— Когда я их увидел, когда они заговорили со мной… то уже заподозрил, чьи это щупальца. Но потом Инеж выстрелила, и все полетело к чертям. Именно об этом я и хотел поведать. Но ты был как взведенный курок, а я едва стоял на ногах. Они хотели тебя завербовать. Или использовать. Но не убить.

В его словах висела невысказанная, но страшная мысль: своей атакой Инеж, подписала им смертный приговор.

— Твою мать, Паркон, тайные сообщества, корпораты. — мой голос звучал скорее уставшим чем саркастичным. — Серьезно? Мы что, в дешевом детективном романе?

Он не успел ничего ответить.

— Хорошо, — раздался с лестничного пролета спокойный, насмешливый женский голос. Я дернулся, рука уже тянулась к стилету.

По ступеням, опираясь на перила, спускалась женщина. Высокая, в практичном но дорогом костюме, который, не мог скрыть опасной пластики в каждом ее движении. Голубые глаза смотрели прямо на меня, не мигая.

— Теперь, когда «папочка» немного ввел тебя в курс дела, ты, может, станешь более сговорчивым.

Моё тело инстинктивно отшатнулось назад. А женщина продолжила:

— Я наблюдаю за этой дырой вторые сутки. Ждала, пока ты закончишь играть в патологоанатома, — она спускалась медленно, и каждый её шаг был беззвучным, словно женщина ступала по вате, а не по старому дереву. — Ну как? Вскрытие показало, от чего умер пациент?

— От передозировки свинца.

— Остроумно, — она остановилась на последней ступеньке. — Но не слишком дальновидно. Ковыряться в нашем «грязном белье» — вредно для здоровья.

— Почему прислали тебя? — перебил я её, игнорируя угрозу. — Прошлые группы были… тяжелее.

Она чуть склонила голову осматривая меня с ног до головы, и в полумраке коридора блеснули её глаза.

— Может быть, потому что предыдущие переговорщики закончились? — в голосе женщины скользнула легкая ирония. — Ты крайне небрежен с чужим персоналом. Это дорого обходится бухгалтерии. Поэтому решили сменить тактику. Грубая сила на тебя не действует. Попробуем… мягкую?

— Звучит как начало паршивого анекдота.

— Или некролога, — парировала она. Её взгляд скользнул за мое плечо, на Паркона. Старик стоял, сжимая рукоять ножа так, что побелели костяшки. В его позе была мрачная решимость забрать эту суку с собой, если диалог примет скверный оборот. — Твой друг нервничает. Ему не стоит участвовать в этом разговоре. Он и так уже в списке «сопутствующего ущерба».

Попытку Паркона вмешаться удалось пресечь. Корпус сместился вперед, загораживая старика собой.

— Стоп. Разговор будет. — Слова падали тяжело, как камни. — Но сначала — условия. Ты не трогаешь старика. И не трогаешь его дочь. Если с их голов упадет хоть волос… сотрудничество закончится.

Она прищурилась. В её глазах мелькнул интерес — так энтомолог смотрит на жука, который вдруг отрастил жало.

— Ты ставишь условия? В твоем положении?

Сложить два и два в этой ситуации было не сложно. Слова Паркона о вербовке. Тот факт, что эта сука два дня мариновалась в засаде, ожидая моего появления, только подтверждал его правоту. К тому же, она грела уши. Она знала, что я знаю.