Но меня вообще всё произошедшее задело как-то по касательной, что ли. Я уже почти всё забыла. Только Сае сейчас имел значение, только он один.

– Хороша, – сказала мама, скептически меня разглядывая. – В зеркало смотрелась?

Я помотала головой. Не до зеркал мне было, если честно.

– Ничего. После того, как окончательно зарастёт, наш Типире шрам тебе заполирует – ничего от него останется. А вообще, от энергоплети есть вполне себе действенные методы защиты. Паранорма у тебя или что…

Мне показалось, будто мама не знает, что ей говорить и как, потому прячется за такой солдатской грубоватостью. Но она и раньше не выражалась высоким слогом никогда… и чёрного слова не чуралась. При мне старалась не произносить армейскую нецензурщину, но я вспомнила однажды нечаянно услышанный разговор по связи – из той речи прилично звучали только предлоги…

– Пойдёшь в зал динамических тренировок, тебя поучат. Всё равно нам тут ещё дней сто торчать…

– Сто дней?! – изумилась я.

– А ты как хотела? – угрюмо спросила она. – Задание есть задание. А задание у нас – патрулировать выходы из Кишок Носорога, чтоб им в простую чёрную дыру схлопнуться уже наконец… Может, ещё кого оттуда вынесет. Мы подберём.

– Но за сто дней… что будет с ним…

– Всё хорошо будет. Мерси Хименес прилетит раньше.

Мама посмотрела на спящего Сае. Я не могла понять выражения её лица. Злость? Ярость? Что-то ещё? Но бросаться на капсулу, защищая её собой, почему-то не хотелось. Если бы мама пожелала, чтобы Сае погиб, она не отправляла бы за ним поисковые группы с риском не вернуться в чистый космос больше уже никогда. Пространственные разломы – опасны.

– Всё равно я считаю, что лучше бы тебе найти нормального человека вместо этого крылатого засранца, – сказала мама наконец. – Заставил он нас всех побегать… Но я вижу, что тебя от него гравилучом не оттащишь. Ну и… демоны простора с ним. Любишь его – люби.

Я смотрела на неё в изумлении. Вот уж чего не ожидала… Как услышала про «засранца», так сразу подумала о новом витке нашей с нею ссоры. Что опять будет тяжело и нехорошо. И сбежать-то с боевого корабля некуда. И Анны Жановны рядом нет. Но вот на тебе – никакого нового витка. Люби, раз уж любишь…

– Когда я впервые увидела его в нашем доме, я предположила самое худшее, – продолжила мама. – Что он связался с… одним заказчиком. Получил задание убить тебя, чтобы насолить мне, и не убил, потому что влюбился, идиот этакий. Что его никак в моих глазах не оправдывало.

– Сае не мог…

Я ведь подумала примерно то же самое тогда. Мамины слова хлестнули меня тогда слишком сильно. И разума во мне не осталось, одни эмоции. Сейчас, пройдя терапию и научившись контролю, я могла оценить сказанное без того, чтобы срываться в неконтролируемое буйство истерик. Я намеревалась привести логичные аргументы, а не крушить всё, до чего смогу дотянуться.

– Не виноват он ни в чём, – с досадой высказалась мама. – Он у нас действительно появился случайно, чима эта его проклятая выбросила, прямо под барьер… Что мы тогда знали об апарие, тем более, о таких особенных? Я решила, что он проник в наш дом нарочно. Такие барьеры можно взломать извне… Есть приёмы для паранормалов и приборы для обычных…

Я вспомнила Кострова, который как-то ведь тоже проломился сквозь барьер, чтобы убить меня. Пылающая огнём фигура, шаг ко мне, и ещё шаг… сырой запах ранней зимы с привкусом озона и паранормального огня ожил в памяти так, будто всё случилось вчера… И ведь убил бы. Никто не остановил бы его.

– Мне бы дождаться сводки от службы безопасности нашей компании, – продолжала мама, – и только потом уже открывать рот, но я не смогла сдержаться. Вот уж… поистине… молчание – золото.

Признавать свои ошибки всегда нелегко. Я поняла, что других извинений от мамы не дождусь. Но, по сути, зачем они мне сдались? Главное ведь не словесные кружева, а поступки…

– Нашли твоего драгоценного, и хорошо, – подвела итог разговору мама. – Очнётся – расскажет, как он так по-дурацки, совершенно не достойно для бойца его уровня, влип. Считай это платой за тупость, так ему и передай. Пусть кривится, сколько хочет, но я должна знать, как противодействовать подобному, если снова придётся столкнуться.

А я отметила про себя, что мама сказала «очнётся» не в скептическом смысле «если очнётся, может быть», а в самом что ни на есть однозначном «когда». То есть, она и мысли не допускала, что Сае может остаться в своём страшном сне навсегда. Мама – военная, она видела смерть много раз, она знает всё про ранения. Если она уверена в том, что с Сае всё будет хорошо, значит, так оно и случится: он придёт в себя непременно.

Комбрас у неё на запястье недовольно зачирикал. Мама ткнула его пальцем, потом посмотрела на меня, покачала головой – мол, извини. И ушла.

Я долго сидела у капсулы с моим Сае. Очень долго. Снова наступило какое-то оцепенение, как всегда, когда сознание не могло уместить в себя полученную информацию.

Мама не злилась на меня больше. Она Сае, похоже, приняла и с ним смирилась, несмотря на то, что обозвала его по-всякому. А это значило, что мы могли вернуться в наш дом вместе.

На Аркадию.

Я. Сае. Мама.

Вместе.

***

Мне никто не запрещал покидать медблок. Здесь, на мамином флагмане, я не была пленницей, но ведь и режима повышенной готовности на корабле не объявляли. Если бы объявили, лежать бы мне в кровати, укрытой противоперегрузочным силовым коконом! Полицейская акция завершилась. Теперь флот «Снежного кома» возвращался в локаль основного базирования. То есть, к Аркадии.

Я вышла в общий холл медцентра и спросила у первого же встреченного врача, как мне найти маму. Он ничуть не удивился моему вопросу, и подсказал, где она сейчас находится.

В штабной каюте.

Мне даже объяснили, как туда добраться, и приложили схему. Это чтобы я не заблудилась ненароком и не попала туда, куда мне не следовало попадать. Всё-таки здесь не гражданский объект, тут боевая единица высокого ранга – флагманский корабль частной военной компании «Снежный ком».

Мама стояла у тактического экрана, спиной ко мне. В броне, но без шлема. Короткие волосы не скрывали шею, а на шее я увидела свежий багровый шрам. Ожог от выстрела, сошедшегося вскользь…

Я застыла, не зная, что сказать. Что-то надо было сказать, а что – все слова потерялись, а язык встал колом, словно в него выстрелили из парализатора. И ведь я помнила, что мама сказала мне… вчера? Или сегодня утром? Я забыла, зато мамины слова помнила, и теперь должна была что-то сказать в ответ, но что, как...

Мамины офицеры переглянулись между собой, и вышли, один за другим. Мы остались одни.

Напряжение повисло в воздухе, как перечная пыль: ни вдохнуть, ни выдохнуть. Я подошла, встала рядом. Мне ничего не сказали цветные линии и схемы на экране. Чем-то рисунок их было похож на целительский паранормальный скан. Но сканы я читать умела, а боевые схемы – нет.

Мама вдруг обернулась, стремительно сгребла меня и прижала к себе. Молча. Я боялась пошевелиться, потому что знала, отчего мама молчит и ничего не говорит мне. И у меня тоже текло сейчас по щекам, а если я заговорю, то голос прозвучит карканьем старотерранской вороны.

Да и при чём тут голос. Мы примирились и простили друг друга, а это было важнее любого голоса.

– Ну, ну, ну, ну, ну, – не выдержала мама наконец. – Липучка. Телячьи нежности…

– Ну уж и телячьи, – буркнула я, таким же набухшим от слёз голосом.

– Сопли в сахаре. Большая уже девочка.

Но при этом она прижала меня к себе ещё сильнее, а я и не подумала брыкаться. Мы едва не потеряли друг друга насовсем, и остроту несостоявшейся потери ощущали сейчас особенно ярко.

Больше мы не расстанемся.

– Я от работы тебя отвлекаю, – сказала я виновато.

– Не отвлекаешь. Старая работа закончилась, новой ещё не появилось. Присядем?

Она выключила экран, и стационарный терминал корабля превратился в просто стол с гладкой тёмной столешницей, отполированной до зеркального блеска. В поверхности угадывались какие-то линии, спирали и круги, они имели значение лишь в активном состоянии, а сейчас казались просто с рисунком.