– Я не…

– Подумай, Дес, – мягко выговорил Дженкинс. – Никто не требует от тебя принимать решение срочно. В любом случае, до отлёта с Аркадии у тебя есть ещё целых двадцать дней.

– А вы полетите со мной? – вырвалось у меня вдруг.

– Нет, Дес, – мягко ответил он. – Я бы рад. Но я должен помочь твоей маме.

Меня снова скрутило, да так, что с трудом удалось вдохнуть. Помочь?! Кому? Нашёл жертву!

– Прекрасный образчик эмпат-зависимости первого порядка, – со вздохом объяснил Дженкинс. – Хрестоматийный, я бы даже сказал. Просто удивительно, как психика умеет раздувать подобные штуки буквально на глазах: от маленькой искры до термоядерного взрыва… И ведь догадывался, старый я дурак. Но всё равно упустил.

Он ещё себя виноватым считает. Стоило мне подумать о маме, как тут же вспоминалась её торжествующая улыбка в тот миг, когда исчез мой Сае, а после этой улыбки уже невозможно было думать о чём-то ещё. Даже утреннее мамино появление здесь не так убивало.

Та улыбка стала как трещина, которой не дала проявиться доктор Хименес. В реальном пространстве трещина не возникла, но она прошла по душе, расколола её на «до» и «после», и что делать с расколом я не просто не знала, я не хотела знать. Вообще. Совсем.

– Обиды приходят и уходят, – сказал доктор Дженкинс, внимательно за мной наблюдая, – а родная кровь остаётся родной кровью. Придёт время, и ты простишь свою маму…

– Никогда! – вскричала я в гневе, но он поднял ладонь, и пришлось замолчать.

– Придёт время, когда у тебя появятся свои дети. И ты сойдёшь с ума, пытаясь обеспечить им безопасность и счастливую жизнь. Вот тогда ты поймёшь свою маму, Десима. И простишь. И, может быть, захочешь сказать ей об этом лично.

Я упрямо поджала губы. Простить? Никогда в жизни. Есть поступки, которых не прощают. Ни за что.

– Захочешь, захочешь, даже не сомневайся, – заверил меня Дженкинс. – Но, может статься, не сможешь. Даже и через сто лет ты не забудешь мгновение, упущенное навсегда. Потому что с мёртвым, Дес, диалог невозможен. Только монолог в театре одного актёра…

Я упрямо молчала, и Элмер Дженкинс лишь вздохнул, больше не пытаясь меня убеждать.

– Пойдём, приготовишь нам кофе, – предложил он. – Анна Жановна занята, и будет занята до полуночи, она разрешила пользоваться кухонным блоком, как нам заблагорассудится. Приготовь кофе, Дес. Тебе не помешает, да и мне тоже… И, может быть, мы принесём чашечку и Анне Жановне, в её кабинет. Она со Старой Терры, а там не умеют готовить хороший кофе…

***

Я ушла с головой в проект оформления квартала. Работала с яростным упоением: мне так хотелось сделать не просто красиво, а ещё чтобы люди жили здесь – в гармонии. Без ссор, непонимания и обид. Чтобы само пространство рождало мир и любовь, и чтобы никому в голову не приходило нарушить их. Не потому, что кто-то придёт и накажет. Не потому, что кто-то выгонит вон. А просто так. Ради любви и мира…

Среди уличных дизайнеров Федерации встречалось не так уж мало паранормалов. Может быть, их сила и была слабее моей намного, но они создавали по-настоящему чудесные пространства, а некоторые охотно делились своими находками и деталями процесса, расписывая в подробностях в том числе и паранормальную составляющую своей работы.

И один из них – вот удача! – проживал на Аркадии. И – ещё одна удача! – согласился дать мне мастер-класс. Когда я заговорила об оплате, отмахнулся, как от чего-то, не стоящего внимания.

– Это называется «передай дальше», – посмеиваясь, объяснил он. – Когда-то помогали мне. Теперь помогаю я. Потом кому-нибудь поможешь ты. Справедливо, я считаю.

Кирилл Валерьевич Леониди. Комадар ВКС Федерации в отставке. Интересный собеседник и прекрасный учитель. Рассказывал, что увлёкся уличной живописью ещё в детстве и интерес в общем-то, никогда не терял. Даже на службе. Но после выхода в отставку появилось свободное время и стало можно развернуться.

Я смотрела его портфолио. Много завершённых проектов, не только по Аркадии, но и в соседних локальных пространствах, ни один не похож на другой, но общее впечатление – вот бы приехать туда и остаться там жить…

Гармонизация пространства, так называлось привлечение паранормы для подобных дел.

Комадар показывал, как это делается правильно. Одного движения души мало, говорил он. Есть общие правила, как, к примеру, законы перспективы в академической живописи: сложно создать что-то стоящее, если их не знаешь. Но есть и ещё один непреложный принцип любого паранормала. Не навреди. Как у целителей.

Под руководством Кирилла Валерьевича из дикой, необузданной и опасной мощи мой дар окончательно превратился в послушный инструмент с неограниченным спектром использования. Как просто! Как всё это было просто, на самом деле. Стоило только проснуться…

Плохо сидеть в своём замкнутом мирке и совсем ничему не учиться. Я вспоминала свою прежнюю жизнь и внутренне ёжилась. Ну, да, я тогда была счастлива. Как примерно бывает счастлива амёба в питательном растворе: тепло, хорошо, врагов нет, проблем нет, еды вокруг много, чего ещё надобно?

Нет уж, в амёбное состояние я уже не вернусь!

Вот только до боли, до сердечного спазма, не хватало рядом моего Сае. Его тёплых крыльев и молчаливой поддержки, его улыбки, его прикосновения, да просто – присутствия. Знать, что он рядом, совсем рядом. Что я всегда могу его увидеть… и что мы можем сидеть вместе, пить кофе и молчать обо всём на свете – вдвоём.

Я чувствовала, что он жив, но и только. Думает ли он обо мне? Наверное, да. О том, что просил меня верить ему, а я усомнилась. Предала его. Как ни оправдывайся тем, что так отработала нестабильная паранорма, чима, но по факту это было моё предательство, и ничто другое. Я, я сама, разбила нашу любовь о колено. Никто больше.

Верь мне…

– Кирилл Валерьевич, а вы любили когда-нибудь? – вырвался у меня как-то вопрос к моему учителю.

– Я? Разумеется.

– И… – я хотела спросить, «чем окончилось», но прикусила язык.

Невежливо же. Ещё обидится. Но он только улыбнулся, и этой улыбкой здорово напомнил мне доктора Дженкинса.

Так улыбаются маленьким детям умудрённые жизнью взрослые.

– Первая любовь редко заканчивается большим, а, главное, долгим, вплоть до «умерли в один день», счастьем, – ответил Леониди. – Исключения бывают, но они редки. Знаете, почему, Десима?

Я не знала. И получила ответ:

– Чтобы нам хватило сил на дальнейшую жизнь. Силы берутся из любви и боли, и никак иначе.

Знал он о том, что случилось у меня с Сае? Не до подробностей, но знал, решила я. Потому и сказал про первую любовь в общем, абстрактно, а не про себя конкретно. А уж кто ему рассказал, Дженкинс или Чинтипи, может, Жарова-Ламель даже, – неважно.

– Давайте ещё раз проверим макет, – предложил Леониди. – Пока ещё можно внести последние правки перед началом работ…

Мы проверили макет, а потом перешли к созданию основы. К тому времени энерготрон, подарок любимого, восстановился почти полностью, но с одним очень интересным эффектом. Поверхность камня стала зелёной, какой и должна была быть. Но если приглядеться, там, внутри, в самом центре кулона, словно бы тлел багровый уголёк.

Он не помешал мне активировать паранорму и запечатать новый облик квартала своей подписью.

***

Я жила теперь в особняке у профессора Жаровой-Ламель. От него совсем недалеко было до места работы, нового квартала Алополянска, и я не воспользовалась правом на проживание в апартаментах прямо на объекте. Тем более, что госпожа профессор не возражала.

Она пропадала или на конференциях по генетике и практической биоинженерии, или инспектировала репродуктивные центры, сотрудничавшие с её группой разработки и внедрения новых генетических линий, или безвылазно торчала в своём кабинете, за экранами терминала, забывая даже сделать себе кофе. Если кофе приносила я, она торопливо его выпивала, скупо благодарила и вновь уходила в экраны.