Сае промолчал, не желая повторяться. И то, мама глухотой никогда не страдала. А Сае знал её по той страшной жизни на острие атаки, которую они оба вели за пределами Аркадии. Я подумала, что ничего не хочу знать о войнах, спецоперациях и прочем в том же духе. Я люблю маму, но я люблю и Сае тоже. Может быть, мама увидит, какой он, когда не с оружием? Узнает его получше. Поймёт, насколько он мне дорог… и каким милым он может быть… и вообще. Они же не враги. Они же никогда раньше не сражались друг против друга…

Примерно так я тогда рассуждала.

Я принесла кофе, и мы его выпили в полном молчании. Я не знала, что говорить, Сае знал, но при мне не хотел говорить, а мама молчала из принципа. Я с удивлением поняла, что мамино молчание не ранит меня, хотя, по идее, должно.

Так странно. Я любила маму, я её любила всегда, и сейчас любила тоже, но между нами впервые будто треснуло что-то, и в трещину смотрела звёздная бездна, пугающая и глубокая.

Я нарисовала её, чуть позже. Трещину. Два мира по её краям расходились в стороны, а сквозь бездну из бушующих гигантских волн шёл подвесной мост из золотых ступеней. Очень ненадёжный, шаткий, готовый оборваться в любой момент или утонуть под надвигающейся волной.

Волна шла как девятый вал, неукротимо и мощно. Сквозь толщу воды пылало зловеще-малиновым, как при ветреном закате, вот только это был не закат, а…

– Ты меня пугаешь, Дес, – сказала мама, рассматривая картину.

К счастью, она вошла, когда я уже поставила подпись, завершая полотно. Надо будет рассказать ей о новом умении и попросить не вставать у меня за спиной во время работы…

Мама умела справляться с неконтролируемыми выбросами моей паранормы, но сейчас я взяла себя в руки сама. Терапия доктора Хименес и доктора Дженкинса принесла свои плоды: я научилась себя контролировать практически полностью. И снова натолкнулась на безмолвное изумление как на стену. Чего мама ждала, но не дождалась? Неужели вспышки?

Показавшаяся на периферии сознания мысль липким холодком проступила по спине. И ушла, оставив кислое послевкусие на губах. Я подумаю после, решила я. Потому что нет же. Не может быть!

Неужели мама намерено собиралась спровоцировать меня на паранормальный выброс?

Нет, не буду думать так о маме. Я люблю её. Всегда любила…

– А ты ходила по таким мостам, мама? – спросила я.

– Доводилось. Хорошего мало.

– А сорваться с него…

– В бездну? – уточнила она. – Бывало. Только не со мной. Иначе, сама понимаешь, я бы тогда не разговаривала с тобой сейчас. Ты бы хотела, чтобы я не вернулась, Дес?

Вот, опять. Вроде невинный вопрос, и в то же время обидный донельзя. Как это, желать маме, чтобы она не вернулась?!! Небо, вернись обратно и сделай так, чтобы этот вопрос не прозвучал вообще.

– А ты, наверное, хочешь, чтобы я заснула снова, – предположила я. – Да, мама?

Она улыбнулась, но глаза остались холодными. Я вдруг с потрясением узнала себя в мамином лице. Линия волос надо лбом, брови, форма носа, губы… такая же тёмная радужка. Хотя, если вдуматься, ничего удивительного, ведь мой эмбрион собирали на её генетической основе…

– Ты изменилась, Дес.

– Да, – не стала я спорить.

С момента, как я встретила Сае, на узкой полоске каменистого пляжа под нашей скалой, прошло очень мало времени. Конец лета и неполных два месяца осени. Но сколько всего случилось!

Больше, чем за всю мою жизнь.

Бывают мгновения, когда время прессуется в нить тоньше самого маленького игольного ушка. И течёт стремительно сквозь одно крохотное отверстие за другим, только успевай следить, чтобы не ободрать о металлические края бока. Мама, я и Сае попали именно в такой водоворот, и как выйти из него без потерь, не знал никто. А мама, похоже, даже не пыталась.

И меня от этого обжигало болью, которая ещё не случилась, но уже ждала по ту сторону очередной иглы. Отсчёт пошёл, вот что пугало сильнее всего. Когда нить развернётся широким полотном, будет безнадёжно поздно для...

Ах, если бы я ещё знала, для чего именно станет поздно! Что нужно сделать вот прямо сейчас, как сделать, почему… Не было ответа. Не было даже малейшего намёка, хотя бы даже и в художественном образе, вроде золотой лестницы сквозь девятый вал чудовищного шторма…

– Мам, – сказала я всё же. – Ты всё-таки предупреждай впредь, когда хочешь ко мне зайти. Если нечаянно войдёшь в процесс, – я кивнула на холст, – ты можешь пострадать, а я этого не хочу…

Сказала, и тут же пожалела о своих словах: мама расценила их не как предупреждение и заботу, чем они на самом деле были, а – как угрозу. Стена встала между нами, прозрачная, но всё же стена – из её профессии, многолетнего военного опыта и образа мышления: она, с детства привыкшая к армейской реальности, не могла вместить в свой разум что-то другое.

И она частично восприняла ситуацию через свою паранорму, я видела. Чувствовала. Жаль только, донести не могла… достучаться… снова мне не хватало слов, как раньше, когда приходилось молчать. Не соглашаясь, но не умея выразить своё несогласие. А молчание практически всегда расценивалось как согласие, во все времена. Если кто-то молчит, значит, у него нет ни слов, ни своего мнения, верно?

– Да, Дес, – сказала мама, качая головой. – Ты ОЧЕНЬ сильно изменилась, девочка моя… Что ж, не буду докучать тебе. Отдыхай. Поговорим завтра.

Она ушла, но оставила после себя чёткое ощущение присутствия. Доброго или нет, я не могла понять. И вдруг впервые подумала, что нахожусь не в своём доме.

Это не мой дом.

Этот дом – не мой.

Мамин.

И так было всегда.

Просто у меня-спящей не хватало сил это заметить.

А теперь я проснулась!

Меня обняли со спины родные крылья. Сае, подарок небес, мой первый мужчина. Его молчаливая поддержка окутала целебной тишиной. А больше ничего он не мог для меня сделать.

– Почему, Сае? – всё же спросила я, утыкаясь носом ему в плечо. – Она – моя мама, я люблю её. Почему?

Глупый вопрос, ведь что именно «почему» я опять не знала. Но Сае понял. Он вообще понимал меня так, будто каким-то невероятным образом был мною, только без телепатической паранормы. Телепатия упрощает единение, но когда оно возникает без ментальных способностей, связь становится очень прочной. Об этом я узнала гораздо позже, а тогда вряд ли я сумела найти слова, чтобы выразить свои чувства внятно и грамотно.

– У нас говорят, – тихо сказал Сае, – что любовь не всегда выступает как благая сила. Иногда она выражает себя через обратную сторону дня. Но это всё равно любовь, Дес. Твоя мама любит тебя, вне всяких сомнений.

Обратная сторона дня. Сае использовал кальку с языка апарие, кажется, не очень удачную. Я уже достаточно хорошо понимала его речь. Обратная сторона дня – это иносказательное прозвание ночи, причём той самой её последней части, какая всегда клубится перед самым рассветом. Такие опасные явления не принято называть напрямую, в лоб. Для них всегда находят омаэоварие – эфвемизм, замещающее название… Пожалуй, ближайшим аналогом в наших языках будет замена обсценной речи нейтральными словами, но так, что оскорбительная фраза всё равно останется оскорбительной… ведь всем же всё понятно.

Обратная сторона дня.

Тьма, в безумии своём пожирающая свет.

Меня даже дёрнуло знакомой болью: нарисовать. Раньше сорвалась бы, сейчас не захотела бросать Сае. Ему нужна была моя поддержка именно в этот миг, как никогда. И ведь ни за что не попросит сам! Не попросит и… не знаю… сгорит… не знаю… исчезнет…

– Сае, – тихо сказала я. – Я тебя никогда не брошу. Не предам!

– Солнце, – негромко, трудно выговорил он. – Ты, главное, верь мне. Пока ты веришь, я с тобой…

Чима, вспомнилось мне. Странная и страшная сила, способная оторвать от меня моего Сае и швырнуть его сквозь бездну, за золотой мостик, в подножие громадной волны. Я почти чувствовала её, но всё же не была уверена в своих ощущениях.

Не уверена – не лезь,– эхом отдался в памяти один из уроков доктора Хименес.