Он усмехается.

— Лестно. Ты выросла здесь?

— Родилась и выросла. Уехала в Калифорнию получать магистерскую степень. Была шикарная работа с хорошей зарплатой, и я работала там много лет. Вернулась домой месяц назад. — Я делаю глоток и даю жидкости задержаться на языке. — А где живете вы?

— Нью-Йорк. Город всегда был моим домом. Я киваю.

— Нью-Йорк многое объясняет.

— Да? Например что? — Он не выглядит обиженным.

— Это считается за вопрос?

— Да, — говорит он мне.

— Все ваше поведение очень... нью-йоркское. Важное. Я не знаю, как это описать. Вы держитесь иначе. Теперь моя очередь. Я хочу чего-то сочного. В какую самую неприятную историю вы влипали?

Он пьет, не колеблясь, и не дает мне ответа.

— Так плохо?

— Некоторые вещи ты не вытянула бы из меня даже водой. — Он наполняет свою рюмку. — Тот же вопрос.

— Когда мне было семнадцать, я купалась голой в океане с парнем. Мы оставили одежду на пляже, и кто-то украл ее, пока мы были в воде. Нам пришлось идти обратно к гостинице голышом в два часа ночи. Я постучала в дверь бабули, мокрая с головы до ног, прикрываясь только руками. Она открыла, оглядела меня с головы до ног и покачала головой.

— И что дальше?

— Она нажаловалась, и меня посадили под домашний арест на все лето. А наказанием была уборка в

«Сисайде» в течение месяца. Она до сих пор иногда вспоминает об этом.

— Ну ты и бунтарка. — Он ухмыляется, и это искренняя улыбка, с ямочками и всем прочим.

— Самое ужасное свидание? — говорю я.

— О, легко. Одна женщина привела меня на ретрит парных медитаций. Мы три часа сидели на резиновых подушках-бубликах, лицом друг к другу, в комнате, полной незнакомцев.

— Три часа?

— Я продержался сорок минут. Потом у меня случился ложный экстренный вызов. Я громко смеюсь, и текила не помогает.

— Козел.

— Я не горжусь этим. — Он выглядит совсем другим человеком, не тем, кто заселился два дня назад. — Теперь твоя очередь.

— Я однажды совершила ошибку, упомянув в анкете на сайте знакомств, что люблю ходить в походы. Этот парень забрал меня для того, что, как я думала, будет живописной прогулкой с пикником и видом. А оказалось шестнадцать километров по горам с перепадами высот. Он взял с собой тунца на двоих. К шестому километру у меня на обеих пятках были мозоли, и они кровоточили. Это было ужасно.

Он откидывает голову на спинку кресла.

— Наглость.

— Майонеза не было. Мы ели сухой белый хлеб и сухого тунца. Это была пытка. Звук его смеха смешивается с волнами внизу.

— Вы с кем-то встречаетесь? — спрашиваю я. Алкоголь делает меня слишком храброй. Его глаза возвращаются к моим, затем он берет рюмку.

— О, вы не собираетесь отвечать?

На его лице появляется усмешка, и он пьет.

Я встаю.

— Если вы женаты, я не могу с вами тусоваться. Это неуважение к вашей жене. Он наклоняет голову.

— Хорошо? Я вел себя вежливо и прилично. Нет ничего плохого в том, чтобы поговорить.

— Я не из таких. Я бы не хотела, чтобы мой муж в этот час пил с кем-то таким симпатичным, как я. — Мой голос остается спокойным, чтобы компенсировать то, насколько я пьяна. — Если я узнаю, что вы в серьезных отношениях, я разыщу ее и расскажу ей все, что...

Я направляюсь к двери, и когда моя рука хватается за ручку, его смех останавливает меня.

— Нет никакой девушки или жены. Я женат на своей работе, и это главная причина, почему я здесь. Меня заставляют взять спокойный отпуск, потому что я не отдыхал семь лет.

Я возвращаюсь на балкон.

— Это было так сложно?

— Отчасти. — Он протягивает мне бутылку. — Но я был бы признателен, если бы это осталось между нами. Не хочу давать... как вы их называли? Птичкам? Какие-то козыри.

— Это Пчелки, потому что они ебаные пчелы, которые суют нос в дела каждого на острове.

— Называй их как хочешь. Чем больше людей будет думать, что я недоступен, тем лучше. Если кто-то узнает, что я доступен, ну, скажем так, женщины обычно ко мне липнут.

Я сажусь рядом с ним.

— Вы говорите так, будто это бремя.

— Так и есть. Последние два дня были приятными без всего этого.

Я мгновенно чувствую вину за то, что полуфлиртовала с ним. Сегодня утром я проводила линии на песке, а сегодня вечером, похоже, их провожу он.

Мы пьем, и текила становится мягче с каждой рюмкой. Где-то внизу на пляже смеется группа людей. Гирлянды колышутся на ветру и отбрасывают тени на его лицо. Я скрещиваю ноги и лодыжки.

— А что насчет тебя? — наконец спрашивает он. — Ты с кем-то встречаешься?

— Не официально. — Я качаю головой.

— Это тебя огорчает?

Я пью в этот раз, потому что не хочу говорить об этом.

Его лицо смягчается, и я ненавижу, что уже показала слабость.

— Как насчет шоколада? — Он берет плитки и открывает все пять.

— Мы не можем съесть все это, — говорю я ему.

— Тебе кажется. Он не пропадет, — говорит он.

Он отламывает два кусочка от плитки с малиной и протягивает один мне. Я наклоняюсь вперед и беру его из его пальцев ртом. Его взгляд прикован ко мне, и никто из нас не двигается. Молочный шоколад насыщенный, а малиновая сладость заполняет рот. Я закрываю глаза, потому что это почти слишком много сразу: текила, соленый воздух и то, как он смотрит на меня своими сияющими голубыми глазами.

— Как оно? — Его голос становится ниже.

— Точно так, как я помню, — говорю я с улыбкой.

Он отламывает кусочек себе. Его язык слизывает размазавшийся шоколад с нижней губы, и я отвожу взгляд к океану, потому что смотреть на его рот — плохая идея.

— От вас исходит энергия избалованного единственного ребенка, — говорю я, потому что разговору нужно перейти в более безопасное русло.

Я отламываю кусочек от плитки с карамельным фонданом и держу его между пальцами.

— Не угадала. Я старший. У меня трое братьев и сестер.

— Ничего себе.

Проходит секунда, прежде чем он наклоняется вперед и берет шоколад из моих пальцев губами. Они легко касаются моих кончиков пальцев, и моя рука застывает в воздухе, когда он откидывается назад.

— Но я очень избалован, — говорит он. — Я всегда получаю то, что хочу.

— Верю.

Мы продолжаем передавать друг другу бутылку и шоколад. Более часа мы говорим ни о чем и обо всем. Я рассказываю забавные истории о Коконат-Бич, а он рассказывает мне о ресторане в Нью-Йорке, который подает только семь блюд и у него нет меню. Я рассказываю, как однажды убедила Джози, что у меня есть русалка в качестве друга по переписке. Наш смех становится громче по мере того, как бутылка становится легче.

Ритмичные звуки из «Коктейлей и Хаос» сменяются чем-то более медленным.

Когда мои глаза устают, я достаю телефон и вижу, что уже за полночь. Прошли часы, а я даже не заметила.

— Пойду я. Мне рано вставать.

— Спасибо, что составила компанию.

— Спасибо за приглашение. — Когда я встаю, балкон наклоняется. — Я, наверное, перебрала.

Он оказывается рядом со мной раньше, чем я успеваю моргнуть, его рука на моем локте, чтобы поддержать меня.

— Проводить тебя?

— Ценю предложение, но, думаю, с лестницей я справлюсь. Мне на второй этаж. Моя дверь первая справа.

— Значит, мы соседи? — спрашивает он с усмешкой.

— Не совсем, Бэнкс. Не испытывай удачу.

Мы стоим близко — слишком близко. Его рука все еще на моем локте, и я чувствую запах текилы и шоколада в его дыхании. На долю секунды его взгляд опускается к моим губам, заставляя мои приоткрыться.

Его большой палец трется о мою руку, едва двигаясь, и место, которого он касается, — единственное, о чем я могу думать. Ветер развевает мои волосы по лицу. Картер тянется, чтобы заправить прядь за мое ухо. Его теплые пальцы скользят вниз по моей челюсти и останавливаются. Я задерживаю дыхание, и его рука опускается вниз.

— Нам стоит повторить это как-нибудь, — говорит он.

— Возможно. Но у меня такое чувство, что не стоит, — шепчу я и делаю шаг назад. Воздух заполняет пространство, которого не было секунду назад.