— Я не предлагаю медлить, государь. Но принимать бумаги как при обыске человека, который час назад ещё отвечал за них перед государем, считаю преждевременным.

— Кавелин не арестован… Но всё, что относится к делу, с сегодняшнего дня не может быть перемещено, уничтожено или передано без вашего ведома. И поедете вы к нему сейчас. Прямо из дворца, Глеб Сергеевич.

— Государь считает, что он способен нарушить приказ?

Николай взял со стола запись сентябрьского опыта Александра.

— Пока у меня нет причины ограничивать свободу Кавелина. Я предпочёл бы, чтобы она и не появилась.

— До сегодняшнего разговора я бы поручился за него. Но после приказа о прекращении опытов Пётр Алексеевич спорил уже не о порядке исполнения, а с самим решением. Теперь поручаться не стану.

Николай положил запись обратно.

— Вот и я не стану. Он считает, что я хочу похоронить работу брата. Вы с ним согласны?

— Нет, государь. Я согласен с Петром Алексеевичем в другом: если всё, что мы сегодня услышали, верно, этот металл опаснее, чем мы думали прежде. Не только из-за холода или провалов памяти. Если однажды исчезнет зависимость от первой В-1 и его научатся производить тысячами пудов, последствия будут больше любого нынешнего военного изобретения. Чем сильнее вещь, тем меньше права оставлять её судьбу совести нескольких посвящённых. Я боюсь десяти людей, каждый из которых однажды решит, что понимает государственную пользу лучше остальных. И каждый будет уверен, что действует во благо.

— В том числе вас самого?

— В том числе меня самого, государь. Александр Павлович поручил мне охранять не свою личную тайну, а дело России. Пока он был жив, разница почти не имела значения. Теперь это знание не может остаться ни личным наследством Кавелина, ни моей тайной. Оно должно принадлежать России, а порядок хранения пережить каждого из нас.

— И государя?

— Смерть или смена государя тоже не должна разрушать его.

— Хорошо. Именно так и поступите. Ступайте, Глеб Сергеевич. И не опоздайте.

Рунов поклонился и вышел.

До Двадцать первой линии Рунов добрался меньше чем через час после Кавелина. Двух своих людей он оставил в передней: после разговора во дворце приезжать к Кавелину одному уже не считал разумным.

Кавелин встретил его в кабинете. На столе лежали раскрытые бумаги, однако привычного беспорядка работы не было: несколько папок стояли отдельно.

— Государь не теряет времени, — сказал Кавелин вместо приветствия.

— И нам не советует.

Рунов положил на стол лист, на котором ещё во дворце записал распоряжения Николая.

— Вы сами отделите бумаги, относящиеся к работам, от личных. Всё остальное до составления описи останется на своих местах. После того как вы вернулись из дворца, из дома что-нибудь выносили?

— Всё-таки с этого начинаете? Нет, Глеб Сергеевич. Из того, что вы приехали принимать, ничего.

— Из того, что я приехал принимать? А остальное?

— Есть письма, память людей, выводы, которые никогда не заносились в ведомости. Всё это в несколько опечатанных шкафов не уложишь.

— Не играйте словами, Пётр Алексеевич. Я приехал за бумагами и образцами.

— И получите всё, что принадлежит государству.

— Значит, границу вы уже провели. До сих пор вы делали это по личному поручению Александра Павловича.

— Дело осталось, а право решать его судьбу не перешло ни ко мне, ни к вам.

— Верно. Я приехал с государевым приказом, а вы уже успели определить, что в нём для вас обязательно. Оставим описи, Пётр Алексеевич. Речь больше не о бумагах. Кто дал вам право решать, что Россия получит от собственного дела?

Кавелин не шелохнулся. Лицо его оставалось совершенно спокойным.

— Никто.

— Тогда почему вы всё-таки берёте это право на себя?

— Потому что только сегодня понял, в чём ошибался все эти годы.

— Вы ошибались? Все эти годы вы добивались этого металла, довели его до результата, заставили половину Горного ведомства жить вокруг тайны, а теперь, когда государь потребовал вернуть России то, за что она платила с самого начала, обнаружили ошибку?

— Не в металле, Глеб Сергеевич. В Александре Павловиче.

— Осторожнее, Пётр Алексеевич!

— Нет. Именно этого я все эти годы не позволял себе признать. Я видел, зачем Александр начал это дело. Видел Москву, видел, что осталось от армии, слышал его самого. Он хотел дать России щит, чтобы она меньше платила людьми. И я решил, что если однажды мы получим такую силу, то человек на престоле распорядится ею так же.

— Он был императором России.

— Он был Александром! Вот где я ошибся, Глеб Сергеевич. Я принял порядочность одного государя за свойство престола.

— Вы понимаете, что сейчас говорите? После одного разговора с Николаем Павловичем вы уже судите не его самого, а престол.

— Я не сужу Николая Павловича!

Кавелин ударил ладонью по столу так, что край папки съехал на несколько вершков.

— Он сделал то, что на его месте сделал бы почти любой государь. Узнал, что в его распоряжении может оказаться такая сила, и очень скоро разговор пришёл к тому, кому она принадлежит, кто ею распоряжается и как поставить её под замок. А когда услышал о смерти брата, перестал слышать почти всё остальное.

— Вы сами сказали ему, что не можете исключить связь.

— Не могу! И не стану лгать ради собственного дела. Но вы оба слишком быстро превратили неизвестность в приговор. Мы не знаем, имел ли металл хоть какое-то отношение к смерти Александра Павловича, не понимаем до конца его действия на человека и не знаем, где это действие заканчивается. Именно поэтому работа должна продолжаться!

— А я хочу, чтобы до тех пор, пока вы не понимаете последствий, следующая наша ошибка не отдала этот металл чужим. Если его научатся производить в количестве, речь пойдёт уже не о пластине на груди одного человека.

— Вот теперь мы говорим об одном и том же. Не о побочном действии металла, а о силе. Если мы выведем этот металл в производство, он изменит саму войну, а следом флот, крепости, артиллерию, всё, что сейчас держится на том, что удар сильнее защиты. И если эта сила останется только у России, она изменит не только войну. Она изменит отношение России ко всему остальному миру.

— Тем лучше для России.

Кавелин посмотрел на него, покачал головой.

— Вы действительно так думаете?

— А как, по-вашему, должен думать человек на моей службе? Если существует оружие, против которого у остальных нет ответа, я предпочту, чтобы оно было у нас. Если кто-то должен первым получить такую силу, пусть это будет Россия.

— Когда плавок будет не пять, а пять тысяч? Когда пластиной можно будет закрыть не грудь одного человека, а корабль, батарею, армию? Кто поручится за того, кто будет сидеть в Зимнем тогда?

— Государство не строят на догадке, каким окажется человек через пятьдесят лет. Нельзя сегодня лишать Россию силы только потому, что неизвестно, кто будет распоряжаться ею после нас.

— А такую силу именно поэтому и нельзя отдавать целиком в одни руки. Она переживёт вас, меня и нынешнего государя. Я боюсь не того, каким окажется человек через полвека, а того, что он получит вместе с престолом. Если эта сила станет такой, какой мы её теперь представляем, однажды государю может просто не остаться равного противника. Наполеона мы уже видели по другую сторону границы, Глеб Сергеевич. С чего вы решили, что Россия никогда не получит своего?

— Возьмите эти слова обратно, Пётр Алексеевич. Я знаю вас с самого начала этого дела и сейчас прошу не как чиновник.

— Зачем? Чтобы престол сделался безопаснее оттого, что мы не назвали опасность вслух?

— Потому что вы уже говорите не о металле. Вы отказываете государю в праве владеть тем, что создано государством.

— Я отказываю в таком праве любому человеку, Глеб Сергеевич. И прежде всего должен отказаться от него сам.

Кавелин шагнул к нему, и теперь между ними оставалось меньше аршина.