— Нет. Офицер будет отвечать за людей и груз, которые видит перед собой. Всё остальное я уже устраиваю отдельно.

— И мне знать подробности для подписи требуется?

— Нет.

— Тогда впервые за сегодняшний день я с удовольствием оставлю один вопрос без ответа.

Кавелин едва заметно улыбнулся. Егор Дмитриевич перечитал свои пометы, одну строку перечеркнул, над другой поставил знак вставки, после чего придвинул к себе чистый лист.

— После пожара я мог сделать всё гораздо проще, Пётр Алексеевич. Сегодняшний протокол даёт мне превосходное основание написать одно слово: «прекратить». Ни одна ревизия не спросила бы, отчего директор департамента решил больше не испытывать терпение Господа и прочность казённых перекрытий.

Он начал писать резолюцию. Перо шло медленно, с сухим шорохом по плотной бумаге.

— Вместо этого я перевожу работу на казённый завод, разрешаю расход по горному ведомству, отправляю людей и имущество и обязываю заводское начальство обеспечивать новые плавки. Если через полгода выяснится, что весь ваш результат заключался в одном удачном бруске, эту бумагу достанут первой.

— Понимаю, ваше превосходительство.

— Вот это меня и беспокоит. Вы слишком быстро стали понимать неприятные вещи.

Кавелин усмехнулся.

— Последняя неделя была содержательной.

— И дорогой.

Закончив, Гурин перечитал написанное и положил ладонь на лист.

— Для департамента этого достаточно. Но я ведь правильно понимаю, что вы пришли ко мне не только за этим?

В комнате было тихо. За дверью прошёл сторож; несколько секунд слышалось осторожное шарканье подошв, потом коридор снова опустел.

— Правильно, — ответил Кавелин.

Гурин ждал.

— То, что обнаружили в стенах Корпуса, в протокол мы не внесли. И правильно сделали. Но после этого я не могу отправить работу дальше одной лишь ведомственной бумагой и сделать вид, что вопрос исчерпан.

О поручении Рунова Кавелин говорить не собирался. Для решения, которое оставалось за Гуриным, достаточно было трубы в стене и двух отдельных очагов.

— Моей подписи хватит, чтобы департамент отправил людей и имущество на Урал. Но это дело начато личным поручением государя. Если после всего, что произошло, вы хотите вынести его из Петербурга и изменить весь порядок его ведения, моего имени мало.

— Знаю.

— Значит, знаете и к кому идти.

— Поеду к государю сам. В главную квартиру. Через канцелярию такого разрешения испрашивать не стану.

— Далеко.

Кавелин вспомнил медный раструб, майскую ведомость и трубу, почти два года лежавшую в стене Корпуса.

— Труба была ближе.

Гурин ничего не ответил. Поднёс сургуч к пламени свечи, дождался, пока тот размягчится, поставил на бумаге тёмную каплю и прижал печать. После короткой паузы придвинул резолюцию через стол.

Лондон, июнь 1814 года

Джеймс Соуэрби писал сопроводительное письмо третий раз и третий раз останавливался на одном и том же месте.

Ещё три дня назад ни письма, ни клинка в его планах не существовало. Утром к нему приехал человек, которого Соуэрби прежде дважды встречал у сэра Джозефа Бэнкса. Имени тот не скрывал, о должности промолчал и говорил так, словно приехал по делу самому обыкновенному. Разговор начался с русского императора.

Александр должен был пробыть в Лондоне недолго; город уже жил его приездом, однако всякий, кто хоть немного знал планы союзных государей, понимал, что празднества скоро уступят место делам на континенте. Поэтому памятный дар от английского человека науки, объяснил посетитель, пришёлся бы весьма кстати.

Соуэрби сперва понял его самым обычным образом: редкий образец, несколько строк о происхождении, достойный футляр. Для государева подарка этого вполне хватало.

Посетитель, однако, говорил не о минерале. Он хотел вещь, сделанную из него, и среди прочего вдруг назвал железо из района мыса Доброй Надежды. До этой минуты Соуэрби поддерживал разговор скорее из вежливости. Теперь посетителю удалось его заинтересовать.

О метеоритном железе Соуэрби тайны не делал. Образец видели знакомые натуралисты, от него брали небольшие пробы, происхождение обсуждали в учёных кругах. Узнать о нём при желании труда не составляло.

— Именно из него? — уточнил Соуэрби.

Посетитель кивнул.

— Русскому государю и без нас хватает золота, серебра и хорошего оружия. Железо, упавшее с неба, запомнится лучше.

Соуэрби чуть задержал на нём взгляд. Возразить было трудно: для подарка мысль и впрямь подходила превосходно. Оставалось только странным, что первым до неё додумался человек, не имевший к минералогии никакого отношения.

Больше посетитель к этому не возвращался. Через несколько минут разговор закончился, и Соуэрби проводил его до двери.

Поднявшись в кабинет, он вынул из витрины тёмный кусок железа и положил на ладонь. Металл ощутимо оттягивал руку и совершенно не походил на вещь, которую удобно преподносить императору. К вечеру Соуэрби уже знал, что это будет клинок.

Теперь железо лежало перед ним на сукне, завёрнутое в промасленную бумагу. Клинка всё ещё не существовало.

С письмом оказалось проще. Соуэрби написал о железе из района мыса Доброй Надежды, упомянул его сходство с известной сибирской массой, описанной после путешествий Палласа, и на этом остановился. О никеле, анализах Теннанта и прочих подробностях можно было сообщить учёному обществу. Государю достаточно было знать, что металл пришёл с неба.

Он перечитал написанное и отложил перо. Письмо оставалось закончить несколькими строками; с подарком дело обстояло хуже.

Соуэрби завернул железо, позвал слугу и велел готовить экипаж. До мастерской Модсли было недалеко, но каждый потерянный час теперь имел значение.

Мастерская Генри Модсли на Уэстминстер-роуд встретила Соуэрби жаром, грохотом металла и запахом угольного дыма. Здесь его знали, здоровались с ним почтительно, но уже через минуту переставали замечать: возле горнов и станков хватало дел поважнее приезжего натуралиста.

Сам Модсли появился ненадолго, осмотрел принесённый свёрток, задал несколько вопросов и передал его одному из мастеров. Тот был уже немолод, носил прожжённый кожаный фартук и двигался без лишней поспешности. Развернув бумагу, он взял железо, повертел перед светом и спросил, куётся ли оно.

— Должно. Железа в нём достаточно, есть никель. Небольшие пробы нагрев выдерживали.

Мастер ещё раз оглядел тёмный кусок, бросил короткое «Поглядим» и понёс его к горну.

Соуэрби отошёл к стене, освобождая людям место. Здесь от него требовалось только одно: не мешать. Железо постепенно набрало тёмно-красный цвет, потом стало светлее; его вынули клещами и положили на наковальню. Первый удар молота отозвался в полу, второй лёг почти поверх первого, а дальше отдельные звуки слились в ровный грохот.

Работали несколько человек, каждый на своём месте. Один следил за нагревом, другой принимал металл у наковальни, третий правил полосу после молота. Через некоторое время бесформенный кусок вытянулся, и в нём уже угадывался будущий клинок.

Соуэрби наблюдал с интересом. Метеоритное железо обещало скорее хлопоты, чем чудеса, но пока держалось под молотом вполне сносно. Мастер только чаще проверял полосу и дважды возвращал её в горн, прежде чем продолжить ковку.

Прикинув длину заготовки, мастер покачал головой и объяснил, что на сам клинок железа хватает, а переводить остаток на хвостовик смысла нет: та часть всё равно уйдёт под рукоять, и туда проще приварить обычную сталь.

Соуэрби спорить не стал. Мастер отошёл к верстаку, под которым стоял широкий деревянный ящик с обрезками, короткими полосами и старыми испытательными пробами. Перебрав несколько кусков, он вынул узкую сварную полосу и приложил её к заготовке.

Металл по обе стороны старого шва различался оттенком, и это привлекло внимание Соуэрби.