Франкфурт-на-Майне. После полуночи.

Письмо легло на стол чиновника цифирной части. Он принял пакет под расписку, раскрыл книгу условных обозначений и перевёл государев текст в числовые группы. Закончив, проверил всё обратным чтением. Одну ошибочную группу зачеркнул и заменил верной.

Зашифрованная копия письма и выписка из приложений ушли в исходящий пакет. Собственноручное письмо Александра, русская выписка и копия парижского листа остались во Франкфурте под печатью цифирной части. На наружном пакете были только адрес, служебные отметки и печать Главной квартиры.

В четвёртом часу фельдъегерь принял сумку, проверил ремни и уточнил маршрут. Пакет следовало вести через Варшаву в Петербург, без задержки.

Через несколько минут копыта простучали по двору и стихли за воротами.

Петербург, январь 1814 года.

Пакет привезли накануне, в восьмом часу вечера. Кавелин, расписавшись в фельдъегерской тетради и оставшись с пакетом наедине, сделал то, чего от себя, признаться, ожидал меньше всего: отложил его до утра.

Соображения тому были представлены самому себе самые основательные. Цифирная работа требует свежей головы, а голова к вечеру была какая угодно, только свежей её назвать взялся бы лишь льстец.

Свеча даёт свет жёлтый и лживый, при котором семёрка глядит единицей, а в разборном деле такая ошибка стоит смысла целой строки. Наконец, человек, засветивший огонь за полночь ради одного пакета, сообщает об этом пакете всему дому больше, чем следует. Пётр Алексеевич поужинал, велел слуге топить с утра пожарче и лёг. Спал, к собственному удивлению, крепко.

Январское утро в Петербурге сначала существовало только на часах. За окнами ещё стояла ночь. Настоящий свет появлялся много позднее, если облака вообще позволяли ему появиться. Кавелин привык вставать раньше солнца и сегодня проснулся в обычный час.

Пётр Алексеевич сам засветил лампу в кабинете и, пока слуга возился с печью в дальних комнатах, запер дверь на ключ. Кабинет за год переменился мало: тот же стол у окна, вытертый локтями до костяного блеска, карта Урала на стене и тонкая трещина по белёной штукатурке возле печной трубы. Прошлой весной Кавелин уже вызывал из-за неё мастера, выслушал цену и велел прийти через год.

Год почти прошёл. Трещина тоже времени даром не теряла: от старой линии возле трубы отошёл короткий новый ус. Пётр Алексеевич посмотрел на него и решил, что весной с мастером о цене уже торговаться не станет.

Пакет лёг под лампу. Три печати — все целы, сургуч без единой каверны; фельдъегерская служба своё дело знала. Под обёрткой лежали три листа: два, исписанных цифирными столбцами, и третий, наружный, короткий, писанный открытым текстом рукою канцелярии: «При сём препровождается…»

Кавелин отложил канцелярский лист в сторону, снял с полки, из-за скучных корешков горных ведомостей, книгу без надписи на переплёте, положил рядом чистый лист, очинил перо и начал.

Работа эта была из тех, что не терпят ни спешки, ни догадки. Группа за группой: найти соответствие в разборной книге, выписать знак или слово, сверить, перейти к следующей. Перо скрипело, за окном по Двадцать первой линии проехали, повизгивая полозьями, первые дровни, в печной трубе тянуло и постанывало.

Кавелин разбирал цифирь без спешки, не пытаясь угадывать слова раньше времени.

«Пётр… Алексеевич…» … «лондонском… мастере…»

Он записал их, снова сверился с лексиконом и продолжил, запретив себе забегать вперёд. К десятому слову рука работала уже сама, а голова, вопреки всей выучке, читала вперёд, поверх пробелов, и то, что она там прочитывала, было устроено занятно — Кавелин оценил устройство прежде, чем смысл.

Депеша была писана условно ещё до цифири. Чиновник, перелагавший её в числа при государевой квартире, видел перед собою странную, но вполне безобидную материю: белый металл, лондонского мастера, давний декабрьский разговор. Даже разобрав цифирь без дозволения, посторонний получил бы слова, но далеко не весь их смысл.

Летом, когда после нападения на Бекетова он мучил донесение государю, упирался в ту же задачу. Открытое письмо опасно. Официальная цифирь прячет содержание от чужих, но показывает его своим, ибо кому-то надлежит превратить слова в числа. Тогда он остановился на условном слоге.

Александр воспользовался тем же принципом, только осторожнее: цифирь скрывала письмо от чужих рук, условный слог — от тех, кто имел право разобрать саму цифирь.

К девятому часу депеша лежала перед ним вся, переписанная набело его собственной рукой. Письмо возвращало к декабрьскому разговору о Волластоне, но теперь рядом с именем английского мастера стояла последовательность, которой прежде не было: кислоты, порошок, давление, жар и молот.

Государь просил проверить не рецепт, а порядок. Отдельно, через Егора Дмитриевича, узнать о тяжёлых примесях в российских золотых промывках. Без огласки и без общего распоряжения.

Кавелин положил лист. О Волластоне он уже знал: англичанин умел получать ковкую платину. Новым оказалось другое — работу с металлом начинали задолго до печи. Сначала сырьё подвергали действию кислот, переводили в раствор, затем возвращали в виде порошка и лишь после этого соединяли давлением, сильным жаром и молотом.

Последние месяцы они всё дальше отступали от самой плавки, проверяя уже не только тигель и добавки, но партии сырья и место его добычи. Теперь приходилось смотреть ещё раньше — на то, что происходило с материалом до лаборатории.

«… получает ковкий белый металл не плавлением…»

Кавелин вернулся к этим словам. Печь у Волластона никуда не исчезала; исчезала необходимость начинать с общего расплава. Пётр Алексеевич был чиновником, а не металлургом и цену собственным догадкам в этих материях знал.

Второе поручение государя было не менее важным. «Есть ли основание искать подобную тяжёлую примесь в наших золотых рудах и промывных остатках».

Кавелин снова посмотрел на карту Урала. При золотых работах пески промывали и прежде, хотя никто ещё не строил на них отдельного большого промысла. Если вместе с золотом в американских песках остаётся тяжёлое белое зерно, вопрос следовало поставить проще: попадалось ли такое зерно нашим людям?

Спрашивать следовало не о платине, а о самом процессе промывки: какие тяжёлые остатки задерживаются на вашгерде, что рабочие выбирают руками и что обычно уходит в бесполезный сор. Такой вопрос можно было послать на Урал, не разбудив половину ведомства.

И последняя строка: «Узнайте через…»

Егор Дмитриевич знал о деле с первого дня. Придумал вместе с Кавелиным ведомственную оболочку, подписывал деньги и распоряжения. Закрывал глаза там, где директору по должности полагалось смотреть особенно внимательно. Но настоящий объём работы Кавелин всё это время отмерял ему порциями: достаточно, чтобы помочь, недостаточно, чтобы тайна получила ещё одного полного хозяина.

Теперь государь сам назвал Егора Дмитриевича. Насколько далеко посвящать его в дело, Александр не указал; решать это предстояло Кавелину.

Чтобы спросить десятки людей о тяжёлых остатках золотых работ и получить ответы ещё до лета, полномочий чиновника по особым поручениям уже не хватало: требовался директор департамента.

Он сжёг черновик разбора в печи, проследив, чтобы лист прогорел до пепла, беловую запись и цифирные листы убрал туда, где им полагалось жить. Потом отпер дверь и позвонил.

Пока слуга чистил шинель, Кавелин перебирал возможные места встречи. На той неделе Егор Дмитриевич собирался на Монетный двор по делу о пробах; Кавелин знал об этом из канцелярских разговоров.

Чиновнику особых поручений вполне естественно было сопровождать директора департамента в казённое место. Отдельной встречи назначать не требовалось, а среди шума мастерских разговор едва ли кто услышит.