— Александр Павлович, вы куда её?

Он уже складывал в несколько слоёв грубое сукно, которым обычно брали остывающие пробы.

— К Петру Алексеевичу.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Может быть, сначала закончить запись?

— Вы закончите.

Бекетов завернул сердцевину в плотную тряпицу.

— Мне нужно узнать одну вещь.

— Какую?

На мгновение показалось, что сейчас ответит. Потом учёный посмотрел на коробочку с В-1, затянул ткань вокруг образца, покачал головой и вышел.

Дверь захлопнулась.

Анна осталась за столом с раскрытым журналом, повреждённым молотом и пустой железной подставкой.

Анна ещё некоторое время сидела над открытым журналом. К странностям Александра Павловича она привыкла давно, но на этот раз он унёс из лаборатории единственный удачный образец, даже не дождавшись окончания записи.

Она перечитала последнюю строку и приписала на поле:

«После результата сороковой плавки А. П. прекратил опыт прежде полного описания образца и унёс сердцевину из лаборатории. Причину своего решения не объяснил».

Ниже появилась ещё одна строка:

«После удачной плавки сначала заканчивать запись».

Анна проверила остаток В-1. Весы показали две доли, и эта цифра тоже легла в журнал.

Она уже собиралась закрыть его, но вспомнила недавний визит Обручева. Тогда настоящий журнал остался в подвале почти случайно. В другой раз могло не повезти.

Анна открыла нижний ящик стола, достала небольшую прошитую тетрадь без надписи и положила рядом с журналом. На первую свободную страницу перенесла дату, номер плавки, состав и время нагрева, затем скопировала рисунок образца и отметила результат испытания.

Когда она закончила, лампа уже начала коптить. Анна подрезала фитиль и продолжила работу.

Бекетов поднялся по лестнице из подвала, всё ещё бормоча себе под нос. Правая рука придерживала через ткань тяжёлый свёрток во внутреннем кармане сюртука. Он почти не замечал ни лестницы, ни собственных шагов.

Перед глазами продолжали вставать одна за другой последние плавки: тридцать восьмая, тридцать девятая, сороковая. Весы, пустые бумажные свёртки и маленькая коробочка на краю стола, что-то в этой последовательности теперь выглядело иначе. Не температурой и давлением — чем-то другим, чему в учебниках Бергмана и Ломоносова названия не было.

И ответ на вопрос находился у Кавелина.

Он толкнул тяжёлую дверь плечом и вышел на крыльцо. Июльский вечер ударил в лицо теплом и светом; после подвальной темноты глаза заслезились. Бекетов зажмурился, на секунду ослеп и шагнул вперёд, не глядя.

Удар пришёлся в плечо и в грудь. Потом ноги перестали держать.

— Ой! Стой, стой!

— Да куда ж ты прёшь, слепой!

Он налетел на троих кадетов, которые поднимались по ступеням, — молодых, весёлых, с учебниками под мышкой. Первый отскочил, второй устоял, в третьего — самого крепкого — Бекетов врезался грудью, и оба покачнулись. Александр Павлович потерял равновесие, каблук скользнул по каменной ступени, и он упал на крыльцо — тяжело и нелепо, выбросив руки вперёд, чтобы не упасть лицом.

Свёрток вылетел из кармана, тяжело ударился о каменную ступень, отскочил на следующую и прокатился по площадке. Ткань сбилась в сторону, открыв край тёмной сердцевины и узкую полоску стекловидной оболочки.

И тогда раздался звон. Звук пришёл с короткой, но заметной задержкой. Глубокий, протяжный, слишком чистый для куска железа, завёрнутого в тряпицу. Звук прошёл по ступеням, отразился от колонн портика и повис в тёплом вечернем воздухе.

Кадеты замерли и на секунду стало тихо. Самый молодой — курносый, с чернильным пятном на манжете — наклонился, подхватил свёрток за свободный край ткани и приподнял перед глазами.

— Это что за чудо? Стекло? Железо? Оно пело, ей-богу, пело! Вы слышали?

— Слышали, слышали! — второй, постарше, ответил с ехидной улыбкой. — Бекетов, это ваше? Вы там в подвале стекло варите? Да ещё и поющее?

Он потянул край ткани чуть ниже, на свет показалась почти чёрная сердцевина; по одному краю ещё держалась гладкая стекловидная полоска, блестевшая в низком солнце.

— Смотрите, да оно ещё и блестит!

Третий — самый крепкий в этой компании, с которым столкнулся Бекетов, — загоготал в голос:

— Братцы! Бекетов изобрёл поющее стекло! Полгода сидит в подвале, брови себе спалил, а в итоге — стекло, которое поёт! Вот это я понимаю — наука!

— Дайте сюда! — Бекетов вскочил и протянул руку.

Сердце колотилось уже не от падения. Единственный результат сороковой плавки находился в чужих руках, и трое мальчишек разглядывали его с любопытством, с каким на ярмарке рассматривают фокус.

— Осторожнее! Это единственный образец!

— Единственный? — Курносый посмотрел на каменные ступени, затем на свёрток. — А крепкая штука. Дважды о камень приложилась и хоть бы что.

Он ещё раз взглянул на открытую полоску тёмной сердцевины и протянул свёрток Бекетову.

Александр Павлович сразу завернул открывшуюся часть сердцевины и сунул её во внутренний карман, прижав ладонью через ткань.

— Это не стекло, — буркнул обиженно Бекетов. — Это опытная проба!

— Да? А я уж подумал — для цирка! — Крепкий кадет поднял бровь. — Есть идея! Отдаю даром! Поющие пушки! Бекетов, вы гений! Француз услышит — и сам сдастся!

Все трое расхохотались. Александр Павлович стоял на крыльце и чувствовал, как краска заливает лицо — от злости, от стыда и от понимания, что каждое слово, сказанное сейчас, через час станет историей, которую расскажут за ужином, к утру — в курительной, а через день — в каждом коридоре Корпуса.

— Господа, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, — я был бы вам признателен, если бы вы забыли этот случай! Опытные образцы не обсуждаются за пределами лаборатории. Это правило корпуса!

— Ну конечно, конечно! — Курносый поднял ладони в примирительном жесте. — Молчим, Александр Павлович. Как рыба. Поющая рыба!

Новый взрыв хохота. Кадеты поднялись по ступеням и скрылись за дверью. Из-за неё ещё доносились обрывки: «…поющее стекло, ей-богу!..» — «…Бекетов, безумец, полгода в подвале!..» — «…а оно звенит!..»

Бекетов стоял на крыльце и смотрел на закрывшуюся дверь. Полчаса назад о сороковой знали только он и Анна. Теперь знали ещё трое кадетов, и по доносившемуся из коридора смеху Александр Павлович прекрасно понимал, сколько продержится их обещание молчать.

Бекетов сбежал по ступеням и вышел на набережную. Он должен был попасть к Кавелину сегодня. Показать сороковую, рассказать о плавке и обязательно предупредить о кадетах. Но сейчас мысли снова возвращались к маленькой коробочке на лабораторном столе. До дома Кавелина на 21-й линии оставалось два квартала. Бекетов свернул с набережной и прибавил шаг.

Одержимость не спрашивает разрешения выйти на улицу.

Петербург, 16 июля 1813 года.

Июльский вечер ещё держал над Петербургом долгий северный свет. Солнце опустилось к крышам Васильевского острова, но до настоящих сумерек оставалось далеко.

Нагретый за день камень отдавал тепло, от Невы тянуло сырой прохладой, водой и смолой. По набережной грохотали колёса экипажей, где-то за домами перекликались извозчики, звенела конская упряжь. У воды мальчишки возились с удочками. Тут же возле причала двое грузчиков ругались над бочкой, которую никак не могли вкатить на телегу. Что при таком шуме собирались наловить мальчишки, оставалось загадкой.

После жара лаборатории воздух казался Бекетову почти свежим. Он шёл быстро, едва замечая людей. Петербургу не было никакого дела до того, что он нёс под сюртуком.

Внутренний карман ощутимо оттягивал тяжёлый свёрток. Сначала через несколько слоёв ткани ещё чувствовалось тепло, но через несколько минут оно исчезло. Бекетов придержал свёрток ладонью и почувствовал, что из-под сукна уже тянет холодом. Он прошёл ещё несколько шагов, сжал свёрток крепче, и пальцы почти сразу свело.