«Александр Павлович, с новой партией прибыли железистые кварцы, тяжёлые шлихи из золотопромывочных проб, заводские шлаки и несколько малых проб, обозначенных в описи. Прошу всё проверить в обычном порядке и результаты занести в журнал. Кавелин П. А.»

Бекетов посмотрел на ящик. Обычный, дощатый, с железными скобами и сургучной печатью на крышке. Внутри, переложенные соломой, лежали мешочки с порошками, завёрнутые в промасленную бумагу куски руды и отдельно, в свинцовой оболочке, — крохотный кусочек тёмно-серого металла с тусклым блеском. На бирке значилось: «В-1. Четыре доли».

Анна подошла, заглянула через плечо.

— Наконец-то, — сказала она. — До этого у нас были только петербургские запасы — купорос да поташ из аптеки. А это — Урал!

Бекетов, не реагируя на слова Левшиной, взял кусочек В-1 и поднёс к свету. «Невзрачная дрянь!» — мелькнуло у него в голове.

И происхождение в описи значилось неясно: «особый минералогический образец, академическая коллекция».

— Что ещё за академическая коллекция? — буркнул он себе под нос.

Анна тоже рассматривала камень, но иначе — взглядом художника, который видит детали, недоступные другим.

Четыре дня после уральской поставки Бекетов провёл в подвале, не поднимаясь наверх. Спал на лавке у печи, просыпался от холода, когда угли прогорали, и тут же шёл к тиглям. Анна приходила к семи утра и заставала его уже за работой — с красными глазами, обожжёнными пальцами и сосредоточенностью, которая отличала его от всех прочих исследователей корпуса: другие работали для отчёта, Бекетов работал так, словно металл задолжал ему лично.

Тридцать восьмая плавка — с новой рудой, без В-1. Корка формировалась быстрее, но осыпалась так же. Тридцать девятая — с добавлением уральского шлиха. Звон стал чуть глуше, сердцевина чуть плотнее. Почти ничего, но «почти ничего» в лаборатории Бекетова считалось достижением.

На сороковую плавку он решился вечером четвёртого дня. Анна сидела у стола, журнал был раскрыт, перо готово. От лампы шёл запах горячего масла.

Бекетов насыпал в тигель чугунную крупку, добавил растёртый железистый кварц, поташ и немного толчёного древесного угля. В-1 он отвесил отдельно — две доли золотника — и только после этого высыпал в смесь.

— Сороковая проба. Основа — чугунная крупка. Железистый кварц из уральской партии — две части. Поташ — одна. Толчёный уголь — малая доля. Добавка В-1 — две доли золотника. Жар жёлто-белый. Меха — полным ходом.

Печь загудела. Бекетов стоял у заслонки, положив ладонь на железо, и слушал. Внутри что-то менялось, хотя он пока не мог определить, что именно. Газы выходили ровнее, без привычного шипения, которое обычно предшествовало трещинам. Тигель молчал.

Бекетов ждал, не отходя от печи. Через десять минут ничего не изменилось, через двадцать тоже; спустя полчаса он вынул тигель щипцами и поставил на кирпичную подставку.

Оставалось ждать. Поверхность медленно темнела, внутреннее свечение уходило от краёв к середине, стекловидная оболочка становилась плотнее. Только когда масса окончательно схватилась, Бекетов осторожно опрокинул тигель над железной плитой. Образец вышел целиком. Он оказался чуть меньше его ладони, толстый, тяжёлый на вид, неровно округлый по форме дна тигля. Почти всю поверхность затянула плотная стекловидная оболочка. В свете лампы она блестела тёмным, почти мокрым блеском; там, где слой оказался тоньше, сквозь черноту проступал глухой зеленоватый отлив. Под коркой ещё жило слабое внутреннее свечение, уже угасавшее по краям.

Бекетов взял ручной кузнечный молот. Инструмент был тяжёлый, одноручный, с короткой потемневшей от работы рукоятью и прямоугольной железной головкой. Этим молотом он проверял образцы почти с самого начала опытов. Движение давно стало привычным: поднять до плеча, дать руке вес и опустить на середину пробы. Прежним сердцевинам обычно хватало одного такого знакомства. Он ударил.

Звук пришёл не сразу. Рука уже почувствовала отдачу, молот оторвался от поверхности, а под сводами подвала ещё стояла тишина. Потом возник звон: глубокий, чистый, запоздавший на какую-то долю секунды. Такой звук уже появлялся в тридцать третьей и тридцать седьмой плавках, только прежде быстро гас и сопровождал очередное разрушение. Теперь всё произошло иначе.

Стеклянная оболочка треснула. По тёмной блестящей поверхности разбежалась тонкая сеть, несколько острых хлопьев осыпались на подставку. Под ними открылась сердцевина. Она была темнее корки, почти чёрная, с тусклым металлическим блеском. Ни прозрачности, ни стеклянной гладкости. Обычный металл на вид, если забыть, что секунду назад он должен был расколоться.

Бекетов несколько секунд смотрел на неё, потом поднял молот снова. Второй удар он нанёс сильнее, тем самым движением, которым прежде добивал уцелевшие после первого испытания пробы. Рукоять жёстко толкнула ладонь обратно. Сердцевина осталась целой.

Несколько мгновений спустя под сводами снова протянулся запоздавший звон.

Бекетов медленно выпрямился.

— Анна Сергеевна…

— Вижу.

Он ударил в третий раз, теперь молот пришёл почти на голую сердцевину. Металл глухо принял удар. Образец сдвинулся по железной подставке на полвершка, и всё, ни трещины, ни крошки. На поверхности осталась лишь тусклая отметина там, куда пришёлся боёк. У края ещё держалась тонкая чёрная полоска оболочки, гладкая и блестящая, почти стеклянная.

Несколько мгновений спустя снова пришёл звон. Бекетов медленно опустил молот. Тридцать девять предыдущих плавок приучили его к простой последовательности: удар, трещина, крошка. Здесь удары разбивали оболочку, но не оставляли даже вмятины, а тёмная сердцевина всё ещё лежала перед ним одним куском.

Александр Павлович нагнулся ближе, провёл взглядом по сердцевине и уже собирался положить молот, когда заметил боёк, почти у самого края темнела свежая забоина.

Бекетов провёл по ней большим пальцем, потом посмотрел на образец: на тёмной поверхности осталась только едва заметная матовая отметина. Он снова повернул молот к свету. Забоина никуда не исчезла.

— Вот теперь, — тихо произнёс он, — у нас что-то получилось.

Анна несколько секунд молчала. Потом опустила перо на бумагу, первое слово вышло неровным; она поджала губы и продолжила уже привычным сухим голосом:

— При первом ударе стекловидная оболочка треснула. После второго разрушения сердцевины не произошло. После третьего сердцевина сохранила целость. На бойке молота появилась свежая забоина. Запаздывающий звон наблюдался после каждого удара.

Она сделала паузу и продолжила.

— Если это повторится, можно будет говорить о значительно большей стойкости сердцевины к удару. Для ствола этого пока мало, но прежде у нас не было и этого.

Бекетов молчал. Впервые за полгода он не ругался, не спорил и не требовал немедленно ставить следующую плавку. Просто смотрел на сердцевину и, похоже, уже перестал слышать Анну.

Он резко повернулся к столу, где ещё лежали весы и пустые бумажные свёртки. Взгляд остановился на маленькой коробочке. Бекетов шагнул к ней, открыл крышку и несколько секунд смотрел внутрь.

— Что такое?.. — пробормотал Александр Павлович.

— Что?

Бекетов поднял голову.

— Ничего, — и уже через мгновение снова смотрел на коробочку и бормотал под нос— Нет…погодите.

Анна отложила перо, тяжело вздохнула и громко произнесла, надеясь, что хоть так сможет добиться от Александра Павловича внятного ответа.

— Я вас совершенно перестала понимать!

Бекетов словно впервые вспомнил, что она находится рядом.

— Анна Сергеевна, запись сороковой закончена?

Девушка вновь смутилась.

— Не до конца, я хотела ещё…

— Потом!

Он снял кожаный фартук, бросил его на край стола и вернулся к подставке. Захватил сердцевину щипцами и поднял над железной плитой. Образец был тяжёлым; щипцы ощутимо потянули кисть вниз, от металла ещё шло тепло.