— А если вы упадёте у печи от усталости, — спокойно произнесла Анна, — стволы от этого крепче не станут. Зато мы потеряем единственного человека, который понимает, что ищет.

Бекетов посмотрел на неё, хотел возразить — и не нашёл чем. Она была права, и от этой правоты хотелось ударить по столу.

— Запишите, — сказал он тише. — Тридцать седьмая. Корка нестабильна, звук запаздывает, сердцевина сохраняет форму до прикосновения, затем крошится. Свечение слабое, закономерность повторяется. Необходимы руды другого качества. Запасы корпусной лаборатории исчерпаны.

Анна записала. Потом подняла перо, поднесла к губам — привычка, от которой не могла отделаться.

— Пишу «исчерпаны», — добавила она с лёгкой улыбкой, — а не «закончились». Для Кавелина это разные слова. Первое означает «нужны новые». Второе — «провалились».

Бекетов улыбнулся в ответ, глядя, как Анна дописывает последние слова, и сказал:

— Вы опасный человек, Анна Сергеевна. Когда-нибудь вы будете писать не журнал опытов, а дипломатические депеши.

— Упаси Боже, — ответила девушка, дописывая слова и поднимая глаза на Александра Павловича. — В депешах врут! В журнале — нельзя.

Бекетов ещё миг смотрел в её зелёные смеющиеся глаза и почувствовал, что после очередной неудачи он и вправду успокоился.

— Знаете, Анна Сергеевна, мы нашли десятки неправильных рецептов! Остался пустяк — найти один верный!

Стук в дверь. Негромкий, но уверенный.

— Войдите! — крикнул Бекетов.

Дверь приоткрылась. На пороге стоял знакомый немолодой надзиратель корпуса, Пётр Ильич. На лице застыло выражение вынужденной вежливости.

— Александр Павлович… Э-э… к вам из департамента. Статский советник Обручев. С проверкой. — Надзиратель на миг замялся и добавил: — Внеочередной.

Бекетов перехватил взгляд Анны. Та чуть сузила глаза. Толстый журнал опытов скользнул под стол, а на его место легла тонкая прошитая тетрадь в свежем переплёте. На корешке значилось: «Расход материалов лаборатории. 1812–1813»

— Проверкой? Интересно! Пускайте, — Бекетов проверок не боялся, и оттого его голос прозвучал так уверенно. — И пошлите к Петру Алексеевичу. Его дом рядом.

— Уже послал, — ответил Пётр Ильич негромко. — Сразу, как увидел господина статского советника.

В дверном проёме возник высокий мужчина в тёмном сюртуке, с бледным лицом и подстриженными усами. Галстук — белый, накрахмаленный, завязанный так аккуратно, что казался частью мундира. Взгляд скользнул по подвалу — печь, тигли, обугленный след на штукатурке, вольтов столб в углу — и вернулся к Бекетову. Спокойный и оценивающий.

— Александр Павлович Бекетов? — голос вежлив, почти мягок.

— Он самый. Лаборатория опытных плавок. Чем обязан?

— Статский советник Обручев. Иван Платонович. Горный департамент. Работаете допоздна, как я погляжу. Время бежит незаметно.

Тон Обручева резанул обоих. Анна, видя, что Бекетов уже набирает воздух для ответа в своей манере, опередила его.

— Простите, как вы сказали? Иван?..

— Платонович, сударыня. — Обручев перевёл взгляд на Анну и тут же скользнул к журналу, который лежал открытым на столе, под рукой Левшиной. — Отчёты за две недели в департамент не поступали. Руда, селитра, поташ, уголь — уходят. Результатов нет. Понимаете, почему я здесь, Александр Павлович?

— Мы ведём журнал! — резко ответил Бекетов. — Результаты пока не того уровня, чтобы…

— Уровень определяете не вы, — мягко перебил Обручев. — Уровень определяет казна.

Он подошёл к столу, за которым была Анна.

— Позволите?

Анна закрыла тетрадь и передала её чиновнику. Обручев открыл примерно на середине и бегло полистал двумя пальцами, задерживаясь на цифрах расхода.

— Шесть плавок за последние две недели, — прочитал он вслух. — У вас тут собственная война, Александр Павлович. А на бумаге в департаменте — тишина.

— Если я буду писать отчёт после каждой неудачи, — ответил Бекетов, — мне придётся завести отдельную печь для бумаги.

Обручев не улыбнулся.

— Давайте без остроумия. Опыты проходят по расходной статье департамента — «улучшение артиллерийских металлов». За две недели от вас не пришло ни ведомости, ни объяснения, а срок, назначенный Кавелиным, уже миновал. Если господин директор спросит меня, куда ушли руда, уголь и деньги, я обязан положить перед ним бумагу. Мне нужно удостовериться, что работы ведутся и расходы записаны.

Обручев вернул журнал на стол, не сводя с Бекетова глаз.

— Мы всё понимаем. И всё же что конкретно вам нужно, ваше высокородие? Скажите, не томите! — с нескрываемым раздражением воскликнул Бекетов, его уверенность таяла с каждой минутой.

Обручев чуть приподнял бровь и ответил приторно-терпеливым тоном, таким объясняют очевидное ребёнку. Анну передёрнуло.

— Для этого мне нужен ваш журнал, Александр Павлович! Позволите изъять для проверки?

Бекетов покраснел и уже набрал воздуха — сказать этому чиновнику всё, что думает о визитах, казённом интересе и бумажках, — но в коридоре послышались шаги.

Обручев придержал переплёт ладонью и одновременно с Бекетовым повернулся к двери.

— Иван Платонович! — раздался от порога спокойный, холодный голос. — Служебное рвение у вас опережает распорядок дня!

Кавелин вошёл без спешки. В летнем сюртуке, без шляпы. Посмотрел на Бекетова, на Анну, потом — на руку Обручева с журналом.

— Что это у вас?

— Журнал, — ответил тот. — Для ознакомления и проверки.

— Рабочий журнал лаборатории выносится только по письменному предписанию господина директора, — сухо произнёс Кавелин. — У вас такое имеется, Иван Платонович? Покажите, что именно вы намерены унести.

Обручев положил книгу на стол, обложкой вверх. Кавелин скользнул взглядом по журналу, потом посмотрел на Анну, та упорно разглядывала трещины в полу.

— Вижу, — сказал он, коснувшись пальцами переплёта. — Казённый интерес у вас вполне удовлетворён. Здесь всё, что вам необходимо.

Он повернулся к Обручеву, тот выдержал взгляд Кавелина и деловито произнёс:

— Вы, Пётр Алексеевич, считаете, что надзор департамента избыточен?

— Я считаю, — медленно произнёс Кавелин, — что, если бы Его Величество хотел поставить ваше имя в этом деле выше моего, он подписал бы бумагу на ваше имя. А теперь прошу перенести дальнейшие проявления служебного усердия в дневные часы. Ночные визиты в лабораторию могут быть поняты двусмысленно.

Обручев скривил губы.

— Как вам будет угодно, Пётр Алексеевич! Ведомости жду к понедельнику!

Он взял «Расход материалов», направился к выходу. Дверь за ним закрылась и в подвале сразу стало легче дышать.

Кавелин подошёл к столу, взял настоящий журнал опытов — Анна уже достала его из-под стола и положила на место.

— Хорошо играете, Анна Сергеевна, — сказал он негромко. — В следующий раз не рискуйте так открыто. Некоторые господа обижаются, когда понимают, что им подсунули не то.

— Я ему ничего не подсунула, — невинно ответила Анна. — Я дала то, что ему действительно нужно. Цифры. Всё остальное, я так думаю, только навредит.

Кавелин посмотрел на неё, потом на Бекетова.

— Привыкайте. Чем дальше зайдёт это дело, тем больше Обручевых будет ходить вокруг.

Он закрыл журнал.

— А пока у нас с вами один общий враг. И это не Иван Платонович. Это время.

Прошла неделя. Бекетов работал без передышки, но без новых руд упёрся в тупик. Оставшиеся четыре пробы он берёг, перечитывал журналы и до рассвета пересчитывал пропорции. Тридцать седьмая плавка продолжала звенеть в памяти.

Утром, когда он чистил печь от шлака, дверь подвала скрипнула. Вошёл служитель Корпуса, а следом двое рабочих внесли небольшой дорожный ящик.

— Александр Павлович? Уральская партия пришла. И записка от Петра Алексеевича, велено передать вам лично.

Бекетов вытер руки и сломал печать. Знакомый мелкий почерк Кавелина с наклоном вправо занимал всего несколько строк: