— По своему, государь. Я уже прикидывал, сколько придётся переписывать.

— Ракитин ведь потребовал от Бекетова серии?

— Потребовал. Несколько отдельных плавок одним порядком. Требование разумное.

— Разумное. Только сегодня я понял, что и этого мало. Допустим, Бекетов завтра получит свой металл, потом сумеет повторить результат и проведёт десять удачных плавок подряд. Что тогда будет у России, Петя?

Кавелин не ответил сразу, пытаясь понять, куда ведёт государь.

— Если Алексея Петровича спросить, он скажет, что наконец будет металл.

— А я теперь скажу иначе. У России будет Бекетов. Одиннадцатую плавку должен сделать другой человек, — продолжил Александр. — Без Бекетова за плечом и без возможности спросить, когда прибавить жар или сколько ещё держать тигель. Пусть ему дадут записи, вещества, печь, и он попробует получить тот же результат сам.

— Вот теперь понимаю, зачем вы задержались у тех двух одинаковых судов.

Александр рассмеялся.

— А я надеялся, что выглядел просто любознательным государем!

— Государь, вы никогда так долго не смотрите на то, что вас просто занимает.

— А после сегодняшнего дня меня занимает другое: можно ли передать этот результат из одних рук в другие?

— Придётся заставить Бекетова записывать даже то, что ему самому кажется очевидным: оттенок пламени, звук поддува, поведение металла под молотом. А потом дать эти записи другому человеку и посмотреть, что получится. Бекетов будет счастлив.

— Потому это и остаётся на тебе.

— Иногда мне кажется, государь, что наша дружба устроена несколько односторонне.

— Ты можешь отказаться. Правда, тогда мне придётся прислать тебе письменное распоряжение.

Кавелин вздохнул.

— Вот поэтому я и не отказываюсь.

Александр снова улыбнулся, но почти сразу посерьёзнел.

— То, что подготовил Гурин по Уралу, утверждаю. Проводите. Меч пойдёт вместе с остальными материалами; Бекетов пусть разбирает его, режет, портит, если потребуется.

Кавелин взял со стола папку.

— То есть вам нужен уже не только металл, государь.

Александр закрыл футляр с мечом и протянул его Петру Алексеевичу.

— Мне нужен способ, Пётр Алексеевич. Такой, который останется, когда мастера рядом не будет.

АКТ II

«Кто начинает с уверенности, закончит сомнениями.

Кто начинает с сомнения, закончит уверенностью».

Фрэнсис Бэкон. «О достоинстве и приумножении наук»

Златоуст, конец декабря 1817 года.

Дорога до Златоуста доконала в Аносове последние остатки почтения к дорожным трудностям, воспитанного столичными книгами о путешествиях. Три недели прошли в санях, на станциях, среди тулупов, гнилого сена на ночлегах и чая, отдающего дымом; за окнами тянулись версты, версты.

Россия из карты, знакомой по Горному корпусу, превращалась в нечто такое, чему на карте места не хватало. Он выехал практикантом с петербургским представлением о заводах. Приехал человеком, у которого болела поясница и который твёрдо усвоил, что заводы стоят далеко.

Златоуст открылся под вечер, из-за очередного увала: заводской пруд, схваченный льдом, плотина, чёрные корпуса цехов, дым, встающий столбами в морозном воздухе. Кругом поднимались горы, лесистые, синие, придвинутые к самому заводу, отчего казалось, что завод лежит на дне каменной чаши.

Аносов смотрел на это из саней и думал не о величии уральской промышленности, о котором полагалось думать выпускнику Корпуса, а о том, что здесь, должно быть, чертовски рано темнеет и чертовски долгая зима.

Павел Петрович был определён практикантом на казённые заводы — на самую нижнюю ступень заводской службы, ниже которой оставался разве что ученик, — и обольщаться на свой счёт причин не имел. Медаль осталась в Петербурге вместе с торжественным выпуском. Здесь начинался единственный экзамен, которого в Корпусе не сдают, — на пригодность. Больше всего его занимала оружейная фабрика: клинковая сталь интересовала Аносова куда сильнее хозяйственных ведомостей и заводских дрязг.

Аносов ожидал обыкновенного: руд, домен, оружейных цехов, заводского хозяйства и долгих месяцев, в которые молодого практиканта будут проверять на всём.

На второй день среди обыкновенных назначений и подорожных его ждало распоряжение, которого Аносов никак не ожидал. Два дня в неделю практиканту Аносову надлежало состоять при опытных работах оружейной части и исполнять поручения Александра Павловича Бекетова.

Фамилия была не то чтобы редкая, и в первую минуту Аносов сказал себе, что мало ли на свете Бекетовых. Но память — штука независимая от рассудка: первым вернулся едкий, стелющийся по подвалу дым. Потом зимняя ночь, собственный кашель, тяжёлое тело надышавшегося товарища на плече и безумная уверенность семнадцатилетнего кадета, что можно ещё раз полезть внутрь за чертежами и успеть. А следом вспомнился немолодой чиновник в шинели, который присел рядом, посветил фонарём в стену и негромко сказал: «Хорошо смотрели».

Того чиновника звали, как он узнал много позже, Пётр Алексеевич Кавелин. А металлурга, чьи опыты после пожара закрыли и перевели неизвестно куда, звали Бекетов.

Аносов сложил распоряжение и посмотрел в замёрзшее окно. Дым Горного корпуса всё-таки не остался в Петербурге: работа Бекетова продолжалась и теперь снова оказалась перед ним, только уже за две тысячи вёрст от Петербурга. Зачем именно практиканту требовалось явиться к Бекетову, в распоряжении не значилось.

Экспериментальное помещение стояло на отшибе от главных цехов, за оружейной фабрикой, в приземистом каменном строении, к которому вела отдельная, расчищенная от снега дорожка. У двери сидел сторож и, прежде чем пустить, сверился с бумагой.

Внутри было тепло, сумрачно, и стоял тот особый воздух, который Аносов узнал бы с закрытыми глазами: угар, окалина, горячий металл, что-то кисловатое, и поверх всего застоялый запах многих месяцев работы в закрытом помещении.

По правой стене тянулись полки с толстыми журналами. На корешках были выведены 1815, 1816 и 1817 годы; по толщине журналов было видно, что записи вели плотно, день в день. Под ними стояли ящики с образцами — десятки малых ячеек, каждая с биркой. Аносов, скользнув по ним взглядом, оценил не содержимое, а порядок: так раскладывает не тот, кто ищет наудачу, а тот, кто ищет годами и научился не терять найденного.

Печь в дальнем конце явно пережила не одну переделку: кладка отличалась по цвету, на своде темнела заплата, под был выложен заново. Мехи у печи тоже латали не раз: старая кожа была вся в заплатах, местами положенных одна поверх другой. В углу, на особой подставке, стоял потёртый кожаный футляр, слишком дорогой для этого уральского помещения.

Аносов смотрел на журналы, латанные мехи, старую и новую кладку печи, и пропущенные годы переставали быть простой цифрой. Пока он учился и сдавал экзамены, здесь жгли уголь, меняли кладку, исписывали страницы и раскладывали по ящикам очередные образцы. Он вошёл в работу, которая началась задолго до него и уже успела обзавестись собственными привычками.

— Практикант Аносов, надо полагать.

Голос донёсся от печи. Павел Петрович обернулся. Бекетов постарел. Он стал суше, в волосах появилась седина, которой Павел не помнил по Петербургу, а руки были в старых ожогах, порезах и свежей окалине.

Аносов представился по форме. Бекетов слушал, разглядывая его без церемонии, и, когда практикант кончил, сказал:

— Мы виделись.

— В Горном корпусе. Я был там воспитанником, в ночь пожара.

— В ночь пожара… Мальчишка с ломом, который нашёл трубу. Теперь вспомнил.

— Тебя тогда Кавелин отметил. Про острый глаз говорил. Я запомнил: Пётр Алексеевич людей хвалит реже, чем подписывает бумаги. Почти четыре года прошло. Вырос. И, говорят, с медалью.