Кавелин кивнул и спросил, сколько уйдёт на большую пластину.

— Одна восьмая, — ответил Бекетов. — После неё останется семь восьмых.

— Из которых четверть трогать нельзя, — добавил Аносов. Он закрыл журнал и положил ладонь на обложку. — Две полные навески должны остаться контрольными. Если первая проба кончится совсем, мы потеряем даже возможность проверить собственные записи.

Бекетов посмотрел на него.

— Вы это уже запретили.

— Теперь повторяю при свидетелях.

Кавелин быстро пересчитал остаток.

— Значит, после государева опыта остаётся пять рабочих плавок.

— И это при условии, что ни одна не сорвётся, — подтвердил Аносов.

Бекетов придвинул к себе свёрток.

— На такой плавке мы получаем две малые пластины и немного металла для технологических проб. Большая пластина заберёт почти весь выход. Поэтому считать надо именно плавками, Пётр Алексеевич.

Только теперь Кавелин до конца понял масштаб их успеха. После одиннадцати лет работы Россия научилась повторять новый металл, но вся её будущая производительность умещалась в маленьком свёртке на столе.

— А в сороковую вы положили две доли сразу?

Бекетов поморщился.

— Две. Шестнадцать нынешних навесок, если пересчитать по нынешней норме. Можете не продолжать, Пётр Алексеевич, я и без того помню, сколько вещества тогда извёл.

— Зато получили сороковую.

— Только это меня и спасает от полного стыда.

— Тогда никто не знал, что две доли избыточны, — сказал Аносов. — Мы установили это только после серии малых опытов. Ниже определённой навески полный эффект исчезает. Возвращаем первую В-1 выше порога — возвращается и он. Берём третью или четвёртую при том же весе — ничего. Обычный хороший металл. Вот бы точно узнать, из чего она состоит. Тогда, возможно, мы поняли, чего именно нам не хватает.

Бекетов громко рассмеялся и махнул рукой.

— Пётр Алексеевич! Наш мастер клинков грезит В-1 на атомы разобрать и секрет узнать. Всё возможно, конечно! И на атомы разложить. Просто на невозможное нужно чуть больше времени.

Аносов без задержки парировал:

— Мы с вами, может, и не узнаем, Александр Павлович! Но вот лет через сто кто возьмётся предсказать, что будет?

Кавелин улыбнулся, решив не давать спору разгореться.

— Никто, Павел Петрович. Особенно после всего того, что я в своё время видел в Англии. И позволю разрешить ваш спор миром. Вы уже создали невозможное, и ушёл у вас на это не век, а всего одиннадцать лет. Что, впрочем, срок тоже немалый.

Кавелин придвинул свёрток первой В-1 ближе к камню.

— Тогда итог простой. Всё, кроме первой В-1, вы теперь способны воспроизвести.

— Именно так, — подтвердил Аносов.

— И после государевой пластины располагаем пятью рабочими плавками и двумя контрольными навесками.

— Если считать по нынешней норме — да.

Бекетов постучал пальцем по крышке ларца.

— Вот вам и вся российская промышленность нового металла, Пётр Алексеевич. Пять тиглей.

— Государь спросит, можно ли увеличить число.

— Можно. Если найдёте первую пробу.

Пётр Алексеевич отошёл от стола. Десять лет назад он уже поднимал академические описи, старые поступления, записи о Палласовой массе и оборванные реестры. Потом возвращался к ним ещё несколько раз. След уходил назад через чужие руки, переписанные обозначения и давно закрытые книги, пока бумага наконец переставала отвечать.

— Я искал её происхождение раньше. И ещё поищу. Но теперь хотя бы ясно, что именно требуется найти.

— Это уже вопрос не к нашей печи, — заметил Аносов.

— К сожалению, Павел Петрович, самые дорогие вопросы редко оказываются к печи.

На столе лежали четыре опытные пластины, тёмный камень и свёрток, в котором оставалась одна доля первой В-1. Государю предстояло показать металл, который Россия наконец научилась делать одинаково. Он подошёл к столу, собрал рисунки Анны, аккуратно сложил и вернул ей.

— Эти рисунки держите вместе с испытательным журналом, Анна Сергеевна. Отдельно от общей канцелярии. Они объясняют опыт быстрее любого словесного донесения. Вы одна умеете рисовать то, чего мы не умеем объяснить.

Перед тем как разойтись, Кавелин задержал Бекетова.

— Если государев маршрут пройдёт через Златоуст, готовьте пластины и все бумаги. Полковник Ракитин будет непременно — и как военный свидетель, и по старой памяти.

Бекетов поморщился.

— Опять спросит, где металл.

— Теперь уже нет, Александр Павлович. — Кавелин чуть усмехнулся. — Где металл, Александр Павлович, вы ему сегодня показали. А обычной вашей серией Ракитин доволен давно: оковку приёмка берёт без споров. Так что хоть здесь вы своё обещание ему выполнили.

Бекетов уже хотел отшутиться, но только поправил лежавший на столе ярлык и ничего не ответил.

Подтверждение государева маршрута пришло в конце лета, обыкновенной казённой бумагой, среди прочих распоряжений о подготовке заводов к высочайшему осмотру. Анна прочла её первой и отнесла Кавелину. В бумаге значился маршрут уральской поездки государя императора — заводы, рудники, дистанции. Отдельной строкой стоял день: 21 сентября — Златоустовская оружейная фабрика.

Кавелин прочёл и отложил бумагу.

— Двадцать первого. Что ж, успеем.

«Неспокойно спит голова, на которой корона».

Уильям Шекспир. «Генрих IV, часть вторая»

Златоуст, 21 сентября 1824 года.

К полудню Александр устал так, как устают только государи, — от людей. Их было много, и почти каждый старался выглядеть счастливым. Заводское начальство, горные чины, офицеры, купечество, депутации, дети с букетами, священник с крестом, толпа за оцеплением.

Весь Златоуст, казалось, собрался в этой каменной чаше, чтобы государь увидел всё лучшее разом. Александр принимал поклоны, останавливался там, где от него этого ждали, задавал вопросы людям, которым потом предстояло ещё месяц рассказывать, что именно спросил император. За двадцать три года на престоле он научился давать каждому несколько минут высочайшего внимания и при этом не путать лица раньше положенного срока.

На оружейной фабрике ему показывали клинки с полированными долами, золочёные эфесы, украшенное оружие для подношений. Здесь сталь умели доводить до такой красоты, что ей хотелось простить военное назначение. Александр задержался возле одного из клинков дольше прочих: после английского меча из небесного железа он смотрел на хорошую сталь уже иначе и теперь прежде украшения искал глазом металл.

Потом были домны, прокатные станы, жар, от которого даже на расстоянии начинало печь лицо, грохот железа и тяжёлый угольный воздух, оседавший на языке сухой горечью. Александр спрашивал о выпуске, о браке, о людях и видел, как директор фабрики всякий раз оживал, когда государь попадал вопросом не в церемонию, а в настоящую работу.

Он приехал ради серого металла, который одиннадцать лет существовал для него главным образом в чужих журналах, донесениях и осторожных письмах Кавелина, а теперь лежал за закрытой дверью в помещении, о котором в сегодняшней программе визита не значилось ни слова.

Пётр Алексеевич был здесь же, в свите, — стоял там, где умел стоять лучше всего: чуть позади людей, которых государю полагалось замечать, с выражением лица, не требовавшим ни разговора, ни памяти о себе. Александр за целый день ни разу не встретился с ним глазами дольше положенного.

Тридцать с лишним лет знакомства научили их обоих этому воздержанию на людях: чем меньше государь при свидетелях выделяет коллежского советника Кавелина, тем целее дело, которое коллежский советник ведёт.

Но Петю он знал слишком давно, чтобы обмануться этой неприметностью. Кавелин обыкновенно умел казаться почти сонным. Сегодня же в нём была едва заметная собранность — плечи чуть жёстче обычного, руки всё время оставались вместе, ни разу не полезли ни к табакерке, ни к бумагам. Одиннадцать лет назад, у петербургского камина, Александр видел его таким же перед тем, как поручить дело, у которого тогда ещё не было даже названия.