Кавелин посмотрел сначала на Бекетова, затем на Аносова. Александр Павлович на этот раз даже не улыбался, а Павел Петрович спокойно ждал следующего вопроса.

Пётр Алексеевич повернулся к Анне.

— Вы это видели?

Анна Сергеевна встала, подошла к шкафу и достала листы.

— Это правда, Пётр Алексеевич. Вот.

Она разложила листы по порядку: общий вид станка, положение ствола перед опытом, след после выстрела, место, где нашли шарик.

Кавелин сверил рисунки один за другим.

— Покажите, — произнёс он наконец. — Я хочу видеть сам.

Показали. Тот же малый ствол, тот же станок; Бекетов, донельзя довольный, сам зарядил, отошёл, дёрнул шнур. Выстрел получился коротким и сухим; почти следом пришёл знакомый стеклянный звон, над стволом поднялась лёгкая дымка, а свинцовый шарик, вылетев из дула, резко ушёл вправо и вверх и чиркнул по доске испытательного короба далеко от расчётной линии.

— Всё, — сказал Кавелин.

Бекетов не понял:

— Что — всё?

— С этой минуты круг больше не расширять, Александр Павлович. Бикбулатов и люди приёмки знают ровно то, что видели на площадке и что вошло в акт; больше они не получат ничего. Ни состава, ни происхождения, ни нового образца. Здесь же — только мы, Ракитин и люди Рунова по охране. До разговора с государем никаких самостоятельных опытов.

— Пётр Алексеевич, — начал было Бекетов, — но с научной точки…

— С научной точки зрения, Александр Павлович, вы гений, и я это давно знаю, — сказал Кавелин. — А с государственной вы человек, который только что показал мне вещь, способную переменить любую войну, и при этом норовит устроить в казённой части ещё один взрыв. Вставку под замок.

Бекетов посмотрел на него, крякнул и сдался.

— Теперь о деле, которого никакая тайна не отменит, — произнёс Пётр Алексеевич. — О сырье. Когда я доложу государю, что металл работает, он первым делом спросит не отчего. Он спросит, сколько таких пластин Россия способна получить за год.

Бекетов посмотрел на Аносова, и одного этого взгляда Кавелину хватило, чтобы ответ ему заранее не понравился.

— За год? — переспросил Александр Павлович.

— Именно.

Бекетов провёл ладонью по столу, собирая с дерева металлическую пыль, потом вздохнул, подошёл к шкафу и отпер верхнюю дверцу.

— Мой ответ вам совсем не понравится, Пётр Алексеевич.

— За одиннадцать лет я привык. Сколько?

Александр Павлович достал небольшой ларец и поставил перед Кавелиным. В отдельных гнёздах лежали три тёмные крупитчатые пробы; ещё одно место занимала старая бирка без образца. Пётр Алексеевич узнал литеру раньше, чем Бекетов повернул ярлык.

— В-1.

— Первая, третья и четвёртая. От второй осталась только запись: сама проба погибла в пожаре. Вернее, вот всё, что за эти годы приходило к нам под обозначением В-1.

Кавелин нахмурился.

— Александр Павлович, это мы выяснили ещё в Петербурге. Первая и вторая пробы шли по разным бумагам. Именно поэтому каждое следующее поступление я заставлял проводить отдельно.

— И правильно делали. Третью и четвёртую мы уже не принимали на веру.

Бекетов придвинул ларец к Аносову. Павел Петрович раскрыл журнал на заранее заложенной странице и повернул его к Кавелину.

— В Петербурге у вас было основание подозревать, что одинаковая литера скрывает разные пробы. Теперь это можно считать установленным опытами. Третью и четвёртую В-1 мы проверяли отдельно при тех же условиях, при которых работает первая. Те же весы, та же печь, одинаковая подготовка шихты, один шлих, один порядок дальнейшей обработки. Меняли только В-1. С первой получаем нужный ход. С третий и четвёртый металл выходит хороший, временами превосходный, но остаётся обычным.

Кавелин перевёл взгляд на серую пластину у края стола.

— Значит, то, что десять лет назад удалось получить из бумаг, вы теперь получили из печи.

— Именно. Откуда взялись четыре пробы и чем первая отличается от остальных, я вам по-прежнему не скажу. Зато теперь могу доказать другое: третья и четвёртая первую не заменяют.

Бекетов закрыл ларец, однако обратно в шкаф не убрал.

— И это ещё не вся дрянь.

— У вас сегодня удивительный дар к утешению, Александр Павлович.

— Одиннадцать лет упражнялся.

Он снова полез в шкаф и вынул маленькую коробку, обитую изнутри мягкой тканью. В ней лежал неровный тёмный кусок размером с крупный орех. Поверхность местами блестела, местами оставалась зернистой, словно мелкие зёрна спрессовали, а затем прихватили жаром.

Кавелин взял коробку, самого куска касаться не стал.

— Это что?

— Камень.

— Исчерпывающе.

— Название рабочее. Природа каталога к нему не приложила.

Анна Сергеевна оторвалась от записей.

— Его получают из тёмного тяжёлого остатка промывки, Пётр Алексеевич. Того самого, который начали отделять после опытов с платиновыми песками.

— Значит, всё-таки платина?

— Платина нужна, но одна пользы не даёт. Очищенное зерно улучшает металл: он лучше переносит жар, лучше идёт в дальнейшей работе. Полного действия, которое вы сегодня видели на площадке, чистая платина не даёт.

Аносов придвинул коробку ближе.

— В восемнадцатом мы взяли две части одного тяжёлого шлиха. Одну промыли почти дочиста, вторую оставили сырой. Александр Павлович приготовил обе шихты одинаково. Чистый образец вышел лучше на вид и совершенно обыкновенным под молотом. Грязный дал второй звон, а спустя несколько часов — холод.

— Вот тогда я и вспомнил сороковую, — сказал Бекетов. — После неё металл тоже оставался холодным. Звон я помнил всё это время, а холод тогда счёл ещё одной странностью и упустил.

— И вы вернулись к тяжёлому остатку? — спросил Кавелин.

— В конце концов. Сперва научились отделять ту часть тяжёлого остатка, которая повторялась в удачных пробах, собирать её отдельно и сгущать. Дальше несколько лет добросовестно портили результат, пытаясь понять, что с ней делать. Теперь получаем концентрат, который можно хранить и отмерять от плавки к плавке.

— Затравку, — добавил Аносов. — Камень сам по себе бесполезен. Нужны сырой шлих, правильная металлическая основа, платина и печь с установленным режимом. Затравка только помогает всему этому сойтись одинаково.

Пётр Алексеевич ещё раз посмотрел на невзрачный тёмный кусок.

— В сороковой, затравки не было, — напомнил Кавелин.

— В журнале её нет, — ответил Аносов. — Мы нашли способ получать нужный ход повторно. Но я не могу утверждать, что первая плавка шла тем же путём.

— Так задачу с сырьём вы всё-таки решили?

— Только ту её часть, которую можно решить здесь, — поправил Аносов. — С камнем разобрались, нужный шлих теперь отличаем от пустого, с платиной тоже всё ясно. Печь повторяет режим, и другой мастер уже получил тот же металл по нашим записям. Остаётся первая В-1.

Бекетов открыл ларец снова и вынул небольшой запечатанный свёрток.

— После сороковой у вас оставались две доли, — произнёс Пётр Алексеевич.

— Ровно две.

— Сколько осталось сейчас?

— Одна доля.

Кавелин поднял глаза.

— Половину израсходовали?

— За десять лет, прошу заметить, и далеко не сразу. Первые годы мы к остатку вообще не подходили. В восемнадцатом, когда Павел Петрович заставил нас разделять переменные, пришлось взять первую малую навеску. Потом были пороговые плавки: уменьшали её отдельно от всего остального и смотрели, в какой точке пропадает полный результат. На сравнительные и пороговые опыты всего ушло три четверти доли. На две нынешние полноценные плавки — ещё четверть, по одной восьмой на каждую.

Пётр Алексеевич перевёл взгляд на крошечный свёрток. Одна доля. После десяти лет работы всё огромное дело снова помещалось между двумя пальцами.

— Значит, одна восьмая на полноценную плавку — нынешний минимум?

Аносов слегка качнул головой.

— Не минимум вообще. Ту границу, которой я сейчас доверяю. Ниже одной восьмой результат становится нестабильным. На малых тиглях мы опускались ещё ниже, но обещать государю то, что через раз получается иначе, я не стану.