Бекетов хотел было ответить, но Анна его опередила.

— Александр Павлович! Даже не пытайтесь! Я вас очень прошу!

— Вы удивительно быстро образовали против меня большинство!

— Для большинства достаточно двух разумных людей, — ответил Кавелин.

— В таком случае я оспариваю способ подсчёта…

Спор прервал крик сверху.

— Эй! Сюда!

Двор откликнулся не сразу. Первый крик утонул в шуме. Парень высунулся дальше и уже сорвал голос:

— Здесь горит!

Брандмейстер замер посреди двора.

— Где?

— Музейная! Дым в коридоре!

Кавелин поднял голову выше. Нижнее пламя било почти у уровня снега. Над ним шёл первый этаж. Свет в окнах был обычным, желтоватым.

Следующий ряд окон тоже оставался чистым. А на третьем из раскрытой рамы уже тянуло дымом. Не густым пока. Узкая серая струя уходила вдоль стены и расползалась под карнизом.

Брандмейстер посмотрел вниз, на подвальный спуск, затем вверх.

— Семёнов!

От насоса обернулся пожарный.

— Вторую трубу во двор. Четверых наверх! Через главную лестницу, не через это крыло!

— Здесь людей снимем?

— Ни одного! Внизу держать как держали.

Брандмейстер не снял снизу ни одного человека. Верхний огонь приходилось тушить отдельно. Анна тихо спросила:

— Пётр Алексеевич, между лабораторией и музейной комнатой…

— Знаю! Два этажа.

— Где проходит вытяжной ход? — спросил Кавелин.

— Не там.

— Дымовой?

— Тоже.

Бекетов прищурился, пытаясь разглядеть окна сквозь дым.

— Если огонь прошёл перекрытия, мы должны были увидеть его ниже. Или хотя бы дым.

Кавелин посмотрел на два ряда окон между подвалом и третьим этажом.

— Должны?

— Я сейчас слишком плохо соображаю, чтобы давать вам клятву. Но мне это не нравится.

Кавелину тоже. Наверху снова распахнулось окно. На этот раз в нём появились двое. Первый кадет держал второго под мышки; тот пытался стоять, но голова падала на грудь.

Снизу закричал офицер:

— К лестнице! Не к окну! Кто там?

— Титов надышался!

— Остальные?

— Выводим!

Молодой человек исчез внутри. Через несколько минут его увидели уже на лестнице во двор. Он спускался первым, пятясь, вместе с пожарным поддерживал того самого Титова. Мундир на плече был мокрым, лицо в копоти, волосы прилипли ко лбу.

Титова приняли снизу. Кадет отпустил его и сразу повернулся обратно.

— Аносов!

Голос офицера остановил его на первой ступени.

— Куда?!

— Там чертежи остались, господин поручик! И приборы!

— Там пожар остался! Вниз давай!

Кадет оглянулся наверх.

— Мы успеем вынести!

— Я сказал вниз, Аносов!

В этом коротком молчании Кавелин увидел знакомое выражение. Такое же появлялось у Бекетова перед особенно дурным решением: человек уже всё решил и теперь занят исключительно поиском аргументов, почему окружающим следует с ним согласиться.

— Молодой человек, — сказал Кавелин громко, чтобы перекрыть шум насоса и обратить внимание кадета на себя.

Аносов посмотрел на него.

— Если вам непременно хочется сегодня что-нибудь спасти, начните с себя. Всё прочее попробуют люди, которым за это платят.

Кадет перевёл взгляд на офицера, потом снова наверх. Спустился ещё на ступень.

— Так точно!

— Вот и славно!

Кавелин снова поднял голову к фасаду. Из подвального окна по-прежнему валил густой дым, а выше, на третьем этаже, за выбитым стеклом уже металось красное отражение огня. Между двумя очагами оставались два этажа с целыми окнами, и эта странная, почти аккуратная полоса спокойствия теперь цепляла взгляд сильнее пламени.

Струя из пожарной трубы ударила в нижний проём, рассыпалась по камню тяжёлой водой; наверху с треском выбили ещё одно стекло, и наружу вырвался клуб дыма. Кавелин крепче сжал намокший ящик с В-1.

«Трое могут сохранить тайну, если двое из них мертвы».

Бенджамин Франклин.

«Альманах Бедного Ричарда»

Петербург, Горный корпус, утро после пожара.

За ночь мороз взялся всерьёз, и вода, которой пожарные заливали Корпус до третьего часа, к утру стала частью здания.

Ступени подвального спуска покрылись бугристым серым льдом; по стене от нижних окон до земли тянулись мутные от сажи потёки, внутри чернели вмёрзшие угольки.

Кавелин спустился, держась за обгорелый поручень, и ещё на середине лестницы его встретил запах мокрой извести, гари, калёного железа и сырой золы.

Пётр Алексеевич оглядел тёмные углы и лишь потом признался себе, что ищет Бекетова. Александра Павловича внизу видно не было, и это принесло неожиданное облегчение. Вчера, после второго часа ночи, его уводили от пожарища втроём, а уводимый торговался за каждую сажень.

У нижней площадки Кавелина перехватил Андрей Фёдорович Дерябин, директор Горного корпуса. Судя по мундиру, который успел высохнуть только на плечах, и по серой щетине на щеках, Дерябин домой после пожара не уезжал вовсе.

Вместо приветствия Дерябин указал на дальнюю часть подвала.

— Туда пока не ходите, Пётр Алексеевич. Над сводом ставят подпорки. Ближнюю часть разбираем, всё найденное несут наверх, в сборную.

Кавелин кивнул и посмотрел туда, где между людьми в сером утреннем свете чернела лопнувшая печь.

— Что пожарный?

— За ночь осмотрел оба места. Теперь уверен, что верхний огонь снизу не пришёл.

Кавелин повернулся к нему.

— Уверен?

— Настолько, насколько человек его ремесла вообще позволяет себе быть уверенным до разбора.

— Значит, очага два.

Ночью разрыв между двумя очагами ещё можно было объяснить распространением огня. Утренний осмотр лишал эту версию опоры.

— Причину назвал?

Дерябин повернул к нему измученное лицо; в голосе звучало нескрываемое раздражение:

— Для нижнего подвала мне, Пётр Алексеевич, и без пожарного хватает одной фамилии. Бекетов отвечал там и за печь, и за вещества, и за порядок работ. Больше года я позволял вести эти опыты в здании, где у меня три сотни воспитанников, а нынче ночью они сами таскали людей из дыма. Так что простите, если к рассуждениям о границах его ответственности я сегодня расположен хуже обыкновенного.

Возражать было не с чем: за лабораторию отвечал Бекетов, и после нынешней ночи отделять служебную ответственность от ещё не установленной причины пожара директору Корпуса было труднее, чем человеку со стороны.

— Я с вас этого и не требую, Андрей Фёдорович. Меня сейчас больше занимает верхний огонь.

— С верхним хуже, Пётр Алексеевич. Там у меня объяснения нет вовсе.

Андрей Фёдорович отступил к стене, пропуская двух воспитанников с корзиной битого кирпича, и дождался, пока они поднимутся по скользким ступеням.

— Между лабораторией и музейной комнатой два этажа. Пожарный осмотрел перекрытия ещё ночью, утром прошёл снова. Вода их изуродовала, жар тоже достал, но пути огня снизу вверх он не нашёл. По его заключению, в музейной комнате огонь начался отдельно.

— А отчего?

— Вот этого он не знает.

Дерябин устало провёл ладонью по подбородку.

— Посоветовал дождаться комиссии и не помогать ему составлять заключение.

— Разумный человек.

— Сегодня вокруг меня неожиданно много разумных людей, — отозвался Андрей Фёдорович. — Жаль, что появились они только после пожара.

Кавелин пока не собирался искать за двумя очагами общий умысел. После бессонной ночи виноватые находились слишком легко.

Мимо прошли двое старших воспитанников с ящиком между собой. Один придерживал крышку локтем, второй на скользком месте сбился с шага и тихо выругался. Кавелин проводил их взглядом.

— Воспитанников оставили при разборе?

— Четверых. Только тех, кто знает лабораторное имущество. После огня иной прибор от печного железа отличишь лишь потому, что вчера держал его в руках.