Она хотела возразить, но снова закашлялась и прислонилась плечом к стене. Журнал по-прежнему был прижат к груди. Анна подняла голову и сразу посмотрела к подвальному спуску.

— Пётр Алексеевич, он там уже несколько минут.

Каждый человек, появлявшийся в дыму, заставлял её чуть подаваться вперёд, и каждый раз плечи снова опускались, когда лицо оказывалось чужим.

— Выйдет.

Анна повернулась к нему. Обычно она просила оснований для такого утверждения. Сейчас только кивнула.

— Он вернулся за образцами, — добавила она тише.

Кавелин посмотрел на чёрный проём подвального спуска и стиснул зубы. Александр Павлович уже однажды получил по голове из-за куска металла; теперь, похоже, решил отдать за другой всё остальное.

Вдруг из темноты под лестницей раздался кашель. Двое пожарных появились в проёме одновременно. Между ними, согнувшись, шёл Бекетов. Анна сразу оттолкнулась плечом от стены и выпрямилась. Кавелин почувствовал, что она уже держится сама, отпустил её локоть и шагнул к Бекетову.

Александр Павлович был без сюртука. Волосы с одной стороны были подпалены, лицо почернело от копоти, мокрая рубаха прилипла к плечам. В обеих руках он держал небольшой деревянный ящик.

Один из пожарных попытался отобрать его.

— Брось!

— Руки убрали!

— Ты сейчас сам ляжешь!

Бекетов дёрнул ящик к себе и тут же закашлялся так сильно, что согнулся пополам. Пальцы на крышке ослабли, и Кавелин без лишних переговоров забрал коробочку к себе. Александр Павлович попытался удержать её уже запоздало.

— Отдайте!

— Нет!

Бекетов поднял голову и увидел, кто именно забрал ящик.

— Пётр Алексеевич…?

В подвале что-то рухнуло. Звук пришёл через камень, глухой и тяжёлый. Люди у спуска разом отшатнулись; пожарный, державший медный ствол, пригнулся, второй навалился на рукав всем телом. Из продуха у самого снега выплеснулся дым, густой, с рыжим отсветом внутри.

Брандмейстер обернулся на крик:

— От окна! К стене, мать вашу!

Кавелин успел заслонить лицо рукой. В узком подвальном окне стало светло. Сперва белёсое сияние за дымом, затем стекло треснуло от края к краю и осыпалось наружу. Огонь вырвался следом, лизнул снег и тут же пригнулся под струёй воды. Пар ударил вверх горячей серой стеной. Бекетов шагнул к спуску прежде, чем Кавелин успел понять, что он делает и ухватил его за предплечье.

— Александр Павлович!

Бекетов попытался высвободиться. Сил на это оказалось меньше, чем желания, после первого движения его снова согнул кашель.

— Там шкаф, — выговорил он, отдышавшись. — Я до нижней полки не дошёл!

— И уже не дойдёте!

— Пётр Алексеевич, там осталось почти всё, с чем мы работали последние месяцы…

Кавелин не отпустил руку.

— А у меня пока остался один металлург. Предлагаю этим преимуществом не разбрасываться.

Бекетов поднял на него воспалённые от дыма глаза.

— Вы сейчас совершенно невыносимы.

Голос ещё хрипел от дыма, но привычная бекетовская интонация возвращалась вместе с дыханием.

— Значит, начинаете приходить в себя!

Брандмейстер подошёл к ним быстрым шагом. Вода стекала с полей его шинели; на усах осела мокрая сажа.

— Кто из вас знает нижние помещения?

Анна и Бекетов ответили одновременно.

— Я!

Брандмейстер перевёл взгляд с девушки с журналом на человека с подпалёнными волосами.

— Вы оба останетесь здесь! Мне нужны ответы, а не ещё двое на руках.

— Я могу провести вас, — хрипло произнёс Бекетов.

— Вы сейчас себя до стены не проведёте!

Бекетов открыл рот. Анна тихо сказала:

— Александр Павлович!

Бекетов посмотрел на неё, потом на Кавелина и с явным усилием проглотил ответ. Брандмейстер встал так, чтобы видеть и подвальный спуск, и боковую дверь хозяйственного крыла.

— Если туда нельзя, мне нужен другой ход. Что за стеной лаборатории?

— Малый склад. За ним хозяйственный коридор. В склад можно попасть отсюда, если пройти через ту дверь и повернуть направо.

— Между ними дерево?

— Да, перегородка деревянная, — ответила она. — Полки тоже.

— Уголь?

— Левее, — вмешался Бекетов и показал рукой. — Но до него огню ещё нужно пройти склад.

Брандмейстер посмотрел на дым, который уже выбивался из-под навеса над спуском.

— Он, кажется, не спрашивает разрешения.

Бекетов хотел что-то сказать, но пожарный уже продолжил:

— Печь с какой стороны?

— Правее склада. Сегодня её погасили ещё засветло.

— Кто гасил?

— Я.

Теперь брандмейстер впервые посмотрел на него не как на помеху.

— Это мне пригодится. Через хозяйственный коридор к перегородке выйдем?

Анна кивнула:

— Выйдете. Только возле старых тиглей проход узкий.

Он уже разворачивался к своим людям.

— Савельев! Багры сюда! Двоих со мной через боковую дверь!

Пока брандмейстер собирал людей у боковой двери, Кавелин впервые смог отступить на несколько шагов и увидеть двор целиком.

Хаоса, которого он ожидал, почти не было. Насос бил ровно, с тяжёлым деревянным стуком; возле бочки люди менялись, не прекращая качать. Вёдра шли по цепи к спуску, пустые возвращались вдоль стены. Кто-то уже догадался сыпать золу на ледяную корку под ногами, и чёрная дорожка росла через двор вслед за бегущими.

Из соседних помещений выносили всё, что могло либо загореться, либо погибнуть от воды. Два кадета тащили ящик с минералами, третий прижимал к груди свёрнутые карты. За ними мастеровой волок небольшую конторку, которая цеплялась ножкой за порог.

Огонь пока оставался внизу. Из подвального окна валил дым, возле спуска чернела обгоревшая рама, но выше фасад оставался чистым. В нескольких окнах стояли люди, распахивая створки от дыма. Кавелин заметил, что Анна всё это время держит журнал обеими руками. Обложка намокла, угол разбух от воды, на корешке проступила чёрная полоса.

— Что вы успели взять?

Анна посмотрела на книгу так, словно только теперь вспомнила, что она у неё в руках.

— Сегодняшний журнал. Январскую таблицу. Несколько листов из малого шкафа.

Она замолчала.

— Остальное осталось там?

Анна кивнула. Кавелин знал её достаточно хорошо, чтобы не спрашивать, сколько именно означало «остальное». Анна Сергеевна помнила каждую пропущенную строку лучше, чем другие люди помнят потерянные деньги. Бекетов тем временем смотрел не на журнал, а на коробочку в руке Кавелина.

Только теперь Кавелин обратил внимание на ящик в своей руке. Намокшее дерево холодило ладонь, однако один угол всё ещё хранил тепло. Бумажная перевязь размокла и прилипла к крышке, сургуч по краям растрескался от жара. Под копотью ещё можно было разобрать надпись рукой Анны: «В-1. Остаток после № 40. Две доли». Пётр Алексеевич поднял глаза на Бекетова.

— Старый?

— Он самый.

Александр Павлович произнёс это с таким облегчением, что Кавелин наконец понял, ради чего тот полез обратно в дым. И почему Бекетов смотрел на маленькую коробочку, как иной человек смотрит на вынесенную из пожара шкатулку с семейными бумагами.

— Свинец внутри?

— Не вскрывал. Печать была цела, когда я схватил коробку. Если оболочка разошлась от жара, узнаем потом.

Кавелин перевёл взгляд на подвальный спуск.

— А вторая проба?

Бекетов тоже посмотрел туда. Дым у лестницы на мгновение поредел, и за ним проступила мокрая каменная стена.

— Осталась в шкафу.

Кавелин вновь посмотрел на Александра Павловича, тот всё ещё следил за спуском, словно ждал минуты, когда пожарные отвернутся.

— Даже не думайте!

Бекетов сердито вытер мокрое лицо ладонью.

— Пётр Алексеевич, если новая проба там погибнет, мы окончательно останемся с двумя долями материала, происхождение которого сами только что перестали понимать!

— Если вы там погибнете, у нас останутся две доли материала и ни одного человека, который понимает, зачем они нужны! Мне эта арифметика нравится ещё меньше!