Он вышел прежде, чем Кавелин успел ответить. В наружной комнате дежурный чиновник поднялся из-за стола быстрее необходимого.

Видимо, последние четверть часа он провёл в особом состоянии канцелярского любопытства, когда служащий ничего не слышал, ничего не видел и потому знает почти всё. На этот раз Обручев ответил на поклон и вернулся к себе уже обычным шагом.

Вернувшись в кабинет, Иван Платонович положил ракитинскую выписку на зелёное сукно и заметил карандаш, брошенный перед уходом поперёк письменного прибора. Он уложил карандаш в привычный паз точно по краю. Потом поправил ещё на волос, хотя необходимости в этом уже не было.

Только после этого потянулся к следующей бумаге.

Петербург, вечер того же дня.

Кавелин выехал на Васильевский остров, когда февральский день уже начал сдавать город сумеркам. Над Невой ещё держалась бледная полоса света, холодная и плоская. Снег на набережной отливал сизым, колеи темнели, а окна первых этажей загорались одно за другим, опережая фонари. Фёдор берёг лошадь на поворотах, полозья возка сухо шуршали по утрамбованному снегу.

Пётр Алексеевич придерживал портфель на колене. Разговор с Обручевым закончился лучше, чем начинался. Иван Платонович умел возвращаться к делу даже после того, как дело наступало ему на горло. Кавелин ценил в людях такую способность и сегодня запоздало вспомнил, что ценность вовсе не освобождает от обязанности обращаться с нею осторожно.

Кавелин забрал образец скорее из привычки не выбрасывать полезное, чем ради готового плана. Сегодня план пришёл за ним сам, в мундире полковника артиллерии. Он усмехнулся и сразу вспомнил лицо Обручева. Улыбаться, пожалуй, действительно не следовало.

Фёдор свернул к Горному корпусу. Кавелин потянулся к застёжке портфеля, мысленно переходя к предстоящему разговору с Бекетовым.

Александр Павлович наверняка объявит повторение старой плавки бессмысленной тратой угля, затем докажет это четырьмя способами и в конце всё-таки согласится, если правильно выбрать момент между третьим и четвёртым доказательством.

Лошадь вдруг сбилась с ровного хода. Фёдор натянул вожжи.

— Тише, тише…

Возок пошёл тише, и Кавелин оторвался от портфеля. У ворот Корпуса, где в этот час обычно оставались часовой да несколько запоздавших воспитанников, теперь теснились кадеты и мастеровые.

Двое солдат раздвигали людей, освобождая проезд, через улицу один за другим бежали с вёдрами; вода выплёскивалась на утоптанный снег и сразу темнела на нём. Между спинами мелькнула мокрая лошадиная шея, затем показался край пожарной повозки.

Лошадь в упряжи беспокойно била копытом, мотая мокрой от пены мордой; пар от неё шёл гуще, чем от людей. Возле пожарной трубы четверо в мокрых шинелях мерно налегали на длинные рукояти насоса, ещё двое удерживали тяжёлый кожаный рукав, который дёргался при каждом толчке воды. У бочки черпали вёдрами, торопливо плескали мимо, и снег под ногами уже успел превратиться в неровный серый лёд.

Кавелин открыл дверцу прежде, чем возок остановился.

— Что там?

Фёдор встал на козлах, вытянул шею.

— Дым, Пётр Алексеевич! Со двора!

В воротах показались двое мастеровых, тащившие третьего под руки. Человек был без шапки; голова бессильно моталась при каждом шаге, каблуки оставляли две борозды в снегу. Через плечо белой рубахи тянулась широкая полоса копоти. Кавелин уже выбирался из возка, пока Фёдор ещё пытался придержать лошадь.

— Оставайся здесь! И возок с проезда убери!

Он ступил в снег и только после оклика Фёдора обернулся.

— Пётр Алексеевич! Портфель-то!

Кавелин обернулся. Портфель остался на сиденье.

— Убери под сиденье и глаз с него не спускай!

Ещё несколько минут назад бумаги внутри казались ему главной неприятностью нынешнего дня. Кавелин захлопнул дверцу и пошёл к воротам.

До ворот оставалось несколько шагов, когда дым добрался до него. В лицо потянуло мокрой сажей и горелым деревом, к ним примешивался сухой жар нагретой кладки и ещё какой-то едкий, знакомый дух из лаборатории.

Пётр Алексеевич задержал дыхание. Мороз дым не рассеивал, а прижимал к стенам; серые клубы ползли вдоль двора почти у самой земли, и люди возникали из них лишь в нескольких шагах, сперва голосом и стуком сапог.

У ворот дорогу ему заступил часовой из внутренней стражи Корпуса. Кавелин видел этого солдата здесь не раз, хотя имени не знал. Тот уже поднял руку, собираясь остановить очередного любопытного, но, всмотревшись сквозь дым, опустил.

— Внутрь сейчас нельзя, ваше высокоблагородие!

— Лаборатория?

Солдат быстро кивнул.

— Оттуда и пошло! Снизу!

За воротами дым стал гуще и сразу стало труднее дышать. Кавелин пошёл вдоль стены, пропуская людей с вёдрами. Теперь его занимало только одно: найти среди этой толчеи два знакомых лица.

У подвального спуска работала пожарная труба. Кожаный рукав шёл по двору тяжёлой мокрой змеёй, на сгибах уже белел лёд. Двое пожарных держали медный ствол, ещё несколько человек менялись у насоса.

Чуть в стороне кадеты передавали вёдра, сбиваясь с цепи всякий раз, когда из двери выносили очередной ящик или прибор. Кто-то ругался из-за прохода, кто-то кашлял, кто-то требовал воды, и среди этих голосов Кавелин тщетно пытался услышать Бекетова или Анну.

Возле спуска распоряжался брандмейстер, широкоплечий мужчина с мокрыми усами и шинелью, потемневшей от воды почти до чёрного.

— Проход свободным держать! Вёдра вправо! Вправо я сказал!

Двое пожарных протащили мимо Кавелина обгоревшую деревянную раму. От неё ещё шёл дым, и пришлось отступить к стене. В этот момент через двор пробежал служитель Корпуса. Кавелин схватил его за рукав.

— Александр Павлович где?

Служитель остановился так резко, что едва не налетел на него плечом. Глаза слезились от дыма.

— Здесь был, ваше высокоблагородие!

— Где здесь?

Тот обернулся к подвальному спуску.

— Из лаборатории вышел. Потом обратно пошёл.

Кавелин почувствовал, как пальцы сами сжались на мокрой ткани.

— Анна Сергеевна?

— Здесь была… у двери… Только что. — Служитель оглянулся через плечо, пытаясь найти её среди людей.

Он отпустил служителя и направился к подвальному спуску. Анна по крайней мере выбралась, а Бекетов, следовательно, сделал именно то, чего от него и следовало ожидать в любой ситуации, где здравый смысл мешал добраться до интересного металла.

Брандмейстер заметил его, когда Пётр Алексеевич подошёл слишком близко.

— Назад, сударь!

— Там человек!

— Там сейчас много чего! — крикнул брандмейстер, отворачиваясь.

Кавелин собирался ответить, как из двери ударил новый клуб дыма. Пожарный со стволом отвернулся и прижал щёку к плечу, второй навалился на рукав. Струя ушла внутрь; через несколько мгновений из проёма выполз белёсый пар.

— Пётр Алексеевич! — знакомый голос раздался справа.

Кавелин повернулся. Анна стояла у открытой двери соседнего помещения, куда сносили вынесенное из лабораторного крыла. Рядом на снегу лежали ящики, свёрнутые карты, какие-то бумаги под мокрым брезентом.

Сама она прижимала к груди толстый журнал. Правый рукав платья промок до локтя и покрывался коркой льда, волосы выбились из-под чепца, по щеке от виска к подбородку прошла полоса копоти. Пётр Алексеевич сразу же направился к ней, Бекетова рядом не было.

— Вы в порядке? — спросил Кавелин, подойдя, и тут же посмотрел ей за плечо. — Где Бекетов?

— Да. Александр Павлович… — Анна торопливо вдохнула и закашлялась. Журнал качнулся в её руках, она попыталась прижать его крепче, но пальцы слушались плохо. — Мы вышли вместе… Он был рядом, потом… вернулся.

На последних словах её голос сорвался. Новый приступ кашля заставил Анну качнуться, и Кавелин подхватил её за локоть, отвёл от цепи с вёдрами и поставил у каменной стены.

— Я в порядке!

— Анна Сергеевна, у меня сегодня уже достаточно людей, которые считают себя в порядке вопреки очевидному.