На последних словах Кавелин перестал читать. Взгляд его на мгновение ушёл к нижнему ящику стола. Пётр Алексеевич неожиданно улыбнулся. Настолько неуместно, что Иван Платонович сперва решил, что ошибся.

Обручев почувствовал, как жар под воротником поднялся выше, к щекам. После разговора с Ракитиным он всю дорогу сюда удерживал себя одной мыслью: Кавелин хотя бы поймёт, в какое положение его поставили. Теперь выходило, что Пётр Алексеевич понимает гораздо больше.

— Вам смешно, Пётр Алексеевич?

Кавелин поднял глаза.

— Простите?

— Я рад, Пётр Алексеевич, что сумел вас развлечь! Тогда объясните, — Иван Платонович указал на выписку. — Мне даже любопытно, что именно в изложенном показалось вам забавным.

— Вы неверно истолковали.

— Тогда мне сегодня решительно не везёт с толкованиями. Полковник Ракитин четверть часа толковал мне содержание моих собственных ведомостей, теперь вы можете объяснить ваше неожиданно улучшившееся настроение?

— Я улыбался не вам, Иван Платонович, и тем более не вашему положению.

— Какая удача, — сухо отозвался Обручев. — Моё положение от этого, признаться, легче не становится.

Обычно на этом месте Иван Платонович уже остановился бы: выпад сделан, собеседник услышал, дальнейшее означало потерю меры. Сегодня мера осталась где-то в кабинете вместе с карандашом.

Кавелин снова прочёл выписку. Теперь он уже не удивлялся — считал.

— Семь дней, говорите?

— Именно с этими словами я вошёл.

— Тогда со сроком мы, пожалуй, справимся.

— Простите?

Кавелин выдвинул нижний ящик. Обручеву стало тревожно: слишком уверенно Пётр Алексеевич полез за чем-то, что явно лежало там заранее.

Пётр Алексеевич вынул небольшой свёрток серой бумаги. Тонкий шпагат был затянут небрежным узлом. Кавелин развязал его, развернул бумагу на свободном краю карты и положил перед Обручевым небольшой металлический брусок.

Вещь выглядела до оскорбительного обыкновенно: тёмно-серая поверхность, ровная грань со следами напильника, выбитый номер плавки. Трудно было поверить, что Ракитину не хватило именно такой простой вещи.

— Что это?

— Одна из последних работ Бекетова.

Кавелин передал брусок Обручеву. Металл оказался тяжёлым и прохладным.

— Александр Павлович считает результат посредственным, — продолжил Пётр Алексеевич. — Что в его случае означает: железо лучше обычного корпусного, после повторного нагрева ведёт меньше, удар держит прилично. Для основной работы ему этого мало. Для артиллерийского испытания вполне может оказаться достаточно.

Обручев повертел брусок. Теперь его можно было принять по ведомости, взвесить, испытать, а результат занести в журнал. Иван Платонович поднял глаза.

— Давно он у вас?

— Несколько недель.

Ещё четверть часа назад Ракитин положил перед ним пустой лист и заставил признать, что департамент не предъявил артиллерии ни одного образца. А нужный кусок металла всё это время лежал в двух коридорах отсюда, завёрнутый в серую бумагу.

— Теперь я понимаю вашу улыбку. Вы ждали, что за этим металлом рано или поздно придут.

Кавелин возражать не стал.

— Я ждал, что от нас потребуют предъявить результат. Не знал лишь, когда это случится и через кого придёт вопрос.

— И давно вы решили, что одних ведомостей для этого окажется мало?

— Мне уже приходило в голову, что у нас попросят не ведомость, а металл. Бекетов как раз собирался отложить этот образец к прочим неудачам.

— И вы решили сохранить его на такой случай.

— Я решил сохранить хороший металл. Случай нашёлся сам.

— Разумеется. Совсем другое дело.

За окном серел февральский день; на стекле возле рамы собралась тонкая полоска льда. Из двора доносился скрип полозьев, где-то ниже хлопнула дверь. Департамент жил своим обычным днём. Люди носили папки, переписывали отношения, ставили номера. Несколько часов назад этот порядок казался Ивану Платоновичу одной из немногих вещей в мире, которым можно доверять.

Кавелин спросил:

— Что вам сейчас от меня нужно, Иван Платонович?

— Сейчас мне нужно, чтобы через семь дней Ракитин получил то, за чем обещал вернуться. Мне понадобится всё, что можно предъявить без лишних объяснений: номер плавки, состав в допустимой части, запись о ходе работы и результаты проб. И подтверждение, что этот металл действительно получен в ходе тех самых опытов, которые четырнадцать месяцев проходят по нашим книгам.

— Всё это есть.

— Одним образцом я всё-таки ограничиваться не хочу. Нужно дать им несколько кусков одной плавки.

— Разумно. В Корпусе я выясню, сохранилось ли что-нибудь от той плавки. Если нет, придётся повторить её, насколько возможно сохранив прежний порядок работы.

— Вы говорите о повторной плавке с такой уверенностью, что я начинаю подозревать: мы знакомы с разными Александрами Павловичами.

— С тем же самым, Иван Платонович. Поэтому до новой плавки мне ещё предстоит разговор с её автором.

— И насколько долгий?

— Это будет зависеть от того, насколько сильно он успел привязаться к очередной неудаче.

Иван Платонович хотел начать с подписи. Сказать про уголь, перевозки, отношения в другие ведомства, про то, сколько раз его канцелярия вытаскивала эту работу из мелких служебных ям. Всё это было правдой, но сейчас прозвучало бы счётом, предъявленным после ссоры, а Обручев терпеть не мог плохих счетов.

— Знаете, что меня во всём этом занимает, Пётр Алексеевич? Вы заранее подумали о металле. Подумали, что однажды его потребуют предъявить. Даже о Бекетове подумали, который, судя по всему, охотно отправил бы хороший результат обратно в печь только за то, что тот недостаточно интересен. А о том, через чью канцелярию придут спрашивать, — нет.

— Нет. Не подумал.

Обручев приготовился спорить. Спорить оказалось не с чем.

— Я рассчитывал, что первый такой вопрос придёт обычным путём через Егора Дмитриевича. Ракитин предпочёл частный визит к вам, а этого я не предусмотрел.

— Он выбрал правильный путь, — заметил Иван Платонович. — Пришёл к человеку, через которого четырнадцать месяцев проходят бумаги по этому делу. Я на его месте сделал бы то же самое. Как, полагаю, и вы.

— Скорее всего.

— Вот теперь вы снова начинаете меня раздражать.

— Почему?

— Потому что полковник Ракитин сегодня тоже оказался прав. Вы оба удивительно разумные люди, Пётр Алексеевич. Только между двумя вашими разумными решениями почему-то оказался я.

На этот раз Кавелин не улыбнулся.

— Иван Платонович, я действительно поставил вас в положение, в котором вы не должны были оказаться.

Обручев ждал привычного «однако», ссылки на обстоятельства, уточнения, которое отнимет половину признания. Продолжения не последовало.

— Вот это я и хотел услышать с той минуты, как вошёл.

— Иван Платонович, в Корпус я поеду сегодня. Нужно поднять записи по этой плавке.

Обручев представил Александра Павловича, которому сообщают, что одна из его неудач внезапно понадобилась артиллерии, и впервые за весь день испытал к Ракитину почти дружеское сочувствие.

— Вы сами будете объяснять ему, что его неудача внезапно понадобилась артиллерии?

— Придётся.

— Тогда бумаги пришлите уже после того, как Бекетов закончит объяснять вам, почему государство губит науку.

— Обычно он начинает с науки, затем переходит к государству, а заканчивает лично мной. Последовательность меняется редко.

— Удобный человек. Хотя бы заранее известно, в чём виноват. Оставьте металл пока у себя. Как соберёте остальные материалы, передадите всё вместе. Мне нужен комплект, который можно положить перед Ракитиным без дополнительных объяснений.

— Думаю, понадобится пара дней.

— Семь дней у нас есть, — напомнил Обручев. — Я сегодня успел проникнуться уважением к этому числу и намерен истратить его разумно.

Иван Платонович взял со стола ракитинскую выписку.

— Всего доброго, Пётр Алексеевич.