Грубости в тоне Ракитина не было, и оттого возразить становилось труднее.

— Оценил. Продолжайте.

— За четырнадцать месяцев в наших журналах нет ни одного испытания, где присутствовал бы артиллерийский офицер. Ни одного образца, принятого от Горного корпуса. Ни одного протокола на разрыв, изгиб, удар, повторный нагрев — ничего. Более того, никто из людей, ведущих эти опыты, ни разу не запросил у артиллерийского ведомства требований к металлу. Пока выходит, что слово «артиллерийский» существует в вашем деле единственно в наименовании статьи.

Ракитин подвинул второй лист. Тот был почти пуст; несколько строк вверху, ниже белое поле.

— Я попросил выписать всё, что поступало к нам по этому делу. Секретарь сперва решил, что потерял продолжение.

Обручев не посмотрел на лист. Ему хватило белого места.

— Если вы хотите сказать, что между ведомствами следовало установить более тесное сообщение…

— Я хочу спросить, Иван Платонович: что именно вы улучшаете для артиллерии, если четырнадцать месяцев ни разу не спросили артиллерию, что ей требуется?

— Существуют обстоятельства, которые я не вправе обсуждать.

— Прекрасно. Тогда обсудим то, что вправе.

Ракитин поднял первый лист.

— Это ваше?

— Моего департамента.

— Подписи проходят через вашу канцелярию?

— Разумеется.

— Содержание опытов вам известно?

Обручев посмотрел на него. Полковник ждал. Ответ требовал одного слова. Именно поэтому Иван Платонович его не произнёс.

Ракитин медленно опустил лист.

— Понятно.

— Что вам понятно?

В голосе Обручева появилась резкость. Ракитин на мгновение задержал взгляд на Обручеве.

— Вы проводите через свою канцелярию расходы по делу, которое называется артиллерийским, а полного содержания этого дела не знаете.

— Вы забываетесь, полковник!

— Нет, ваше высокородие.

Теперь он произнёс титул подчёркнуто правильно.

— Если бы я забывался, пришёл бы не один. Я пришёл один именно потому, что прекрасно помню и ваш чин, и свой.

Ракитин встал. Обручев остался сидеть, и это положение внезапно сделалось невыносимым. Он поднялся тоже.

— В двенадцатом году, Иван Платонович, я видел батареи, которым утром обещали подвоз железа к вечеру. Видел лафеты, чинимые под огнём тем, что нашлось в обозе. Видел людей, для которых слово «продолжаются» означало только то, что сегодня придётся обходиться тем, что осталось с вчера. Поэтому мне глубоко безразлично, сколько месяцев может продолжаться исследование. Хоть десять лет, если оно того стоит. Но пока на каждой вашей бумаге стоит слово «артиллерийский», у меня есть право спросить, где эта артиллерия.

Он ткнул пальцем в пустой лист.

— Здесь её нет.

Обручев почувствовал желание оборвать разговор, позвонить секретарю, потребовать официального запроса и закончить всё тем самым порядком, на который Ракитин так охотно ссылался. Желание было сильным, но Иван Платонович привык не доверять решениям, которые слишком хорошо утоляют злость.

— Что вы хотите?

— Образец.

— Какой?

— Любой честный результат этих работ, который можно принять по форме. Кусок, которому можно дать номер, взвесить, испытать и записать результат. Если за четырнадцать месяцев работы у ваших людей ничего такого нет, тогда у меня возникнет второй вопрос. Он вам понравится ещё меньше первого.

Обручев сжал губы.

— Вы не вправе назначать мне срок.

— Вам — нет.

Ракитин застегнул папку.

— Делу назначаю. Семь дней. Через неделю я приду сюда снова. Если образец будет — наши люди его испытают, и слово «артиллерийский» наконец получит под собой хоть что-нибудь, кроме типографской краски. Если образца не будет, в тот же день уйдёт отношение по команде.

— И что именно вы намерены в нём написать?

— Правду.

Полковник надел перчатку. Шрам на руке исчез под перчаткой.

— Что Горный департамент ведёт опыты, именуемые артиллерийскими, не допустив к ним артиллерию и не представив ей ни одного результата. Дальше вопрос перестанет быть моим. Его будут задавать люди, которым вы уже не сможете ответить, что работа имеет исследовательский характер.

Он взял шинель, поданную заглянувшим секретарём, но у двери остановился.

— И ещё одно, Иван Платонович.

Обручев молча ждал.

— Я не считаю вас человеком, который покрывает пустую трату казённых денег.

— Великодушно!

Алексей Петрович коротко улыбнулся — вполне искренне.

— Практично. Великодушие на службе дорого обходится.

Дверь закрылась. Где-то дальше заговорил секретарь, скрипнул стул, хлопнула папка. Канцелярия вернулась к своему обычному шуму с оскорбительной лёгкостью.

На зелёном сукне остались выписка и несколько песчинок с ракитинского листа. Иван Платонович протянул руку, чтобы собрать их в ладонь, как делал всегда. Пальцы остановились над столом. Потом он одним движением смёл песок на пол.

Семь дней. Чужой срок, поставленный чужой рукой на дело, которое четырнадцать месяцев шло через его подпись. Ничего Иван Платонович не терпел хуже чужого срока: он всегда означает, что кто-то распоряжается твоим временем, не спросив, чем оно уже занято.

Иван Платонович повернулся к двери.

— Павел!

Секретарь появился сразу.

— Иван Платонович?

— Где Кавелин?

— Пётр Алексеевич у себя. Кажется, только что вернулся из…

Договорить он не успел. Обручев уже взял со стола выписку Ракитина.

— Никого ко мне до возвращения.

— Но в два часа…

Иван Платонович посмотрел на него. Секретарь сглотнул и отчеканил.

— Будет исполнено!

Обручев вышел в коридор, забыв на столе карандаш, который всегда клал обратно в прибор прежде, чем встать.

К Кавелину он вошёл без доклада. Дежурный чиновник в наружной комнате поднялся ему навстречу, однако Иван Платонович уже миновал стол. За спиной что-то почтительно произнесли про занятость Петра Алексеевича.

Обручев толкнул внутреннюю дверь и вошёл. Насколько правильно оформлен его визит, сегодня пусть решает кто-нибудь другой.

Кавелин сидел у окна над картой Урала. Поверх карты лежали три записки; на верхней темнела свежая строка, чернила ещё не успели просохнуть. Пётр Алексеевич писал и потому не сразу поднял голову.

— Иван Платонович? — Он посмотрел на дверь за его спиной, затем снова на Обручева. — Что-то случилось?

Иван Платонович всю дорогу сюда представлял этот разговор иначе и теперь с раздражением обнаружил, что заготовленное начало никуда не годится. Он положил перед Кавелиным ракитинскую выписку поверх уральских дорог.

— Семь дней, Пётр Алексеевич.

— На что?

Вот это спокойное, совершенно искреннее непонимание окончательно вывело Обручева из равновесия.

— На ваш металл!

Кавелин придвинул выписку и прочёл её от начала до конца. Обручева это спокойствие раздражало всё сильнее. За несколькими строками он уже слышал голос Ракитина и видел пустое поле под короткой выпиской. Кавелин пока только разбирался, что именно случилось и почему правитель канцелярии вошёл к нему без доклада.

— Полковник Алексей Петрович Ракитин сегодня имел любезность зайти ко мне частным образом и спросить, что именно наш департамент четырнадцать месяцев делает для артиллерии. Вопрос, согласитесь, пустяковый. Я даже удивлён, что прежде никому не пришло в голову его задать.

Кавелин продолжал читать выписку. Обручев дождался, пока он перевернёт лист.

— Ракитин поднял переписку своего ведомства. За всё это время мы прислали им ровно ничего, кроме названия в наших бумагах. Более того, мы ни разу не сочли нужным спросить артиллерию, чего именно желаем для неё усовершенствовать.

Теперь Кавелин читал медленнее.

— Через неделю Ракитин придёт снова. Если такого металла у нас не окажется, на восьмой день он задаст тот же вопрос уже не мне и не частным образом. Теперь вам стало понятнее, Пётр Алексеевич?