— Я отлично помню. Шлиха, — буркнул Бекетов.

Анна улыбнулась.

— Терпения вам не хватает, Александр Павлович.

Бекетов посмотрел на неё с явным неодобрением и снова потянулся к блюдцам.

«Молчание было первой и самой священной их обязанностью»

Из протокола процесса Мишеля Мишеля, 1812 год

Париж, февраль 1811 года

Господин Мишель давно служил в военных канцеляриях и за эти годы усвоил о государственной службе одну истину, которой не найти ни в одном уложении: империи приходят и уходят, а ведомость остаётся.

Он пережил на своём веку четыре присяги. Присягал королю — недолго и по молодости; присягал республике, единой и неделимой. Присягал консульству и, наконец, империи. Всякий раз за присягой следовало одно и то же — новые шапки на бланках, новые орлы на печатях. Но не менялись столбцы цифр, которые кто-то должен был сводить, проверять и переписывать набело.

Мысль о неизменности ведомостей особенно утешала в дни, когда жалованье запаздывало, а дрова дорожали. В нынешнем феврале они дорожали безбожно.

Утром, шагая от своего жилья на улице Сен-Доминик к министерству, он думал о вязанке дров: у торговца на углу она вздорожала против декабря ещё на два су. Прачка тоже подняла цену, сославшись на дороговизну мыла. На что сослаться человеку, которому казна из года в год платит одно и то же жалованье, господин Мишель не знал.

Утро стояло серое, стылое. Над Сеной висел туман пополам с дымом, мостовая была скользкой от ночной измороси. Навстречу торопились чиновники, писаря, рассыльные, пряча подбородки в воротники.

В министерстве было немногим теплее, чем на улице. Экономия на дровах имела здесь характер государственного принципа: топили с утра и понемногу, и до полудня чернила в дальних комнатах густели, а служащие работали, не снимая шерстяных митенок.

В коридорах пахло мокрой шерстью, печным чадом и старой бумагой. За долгие годы Мишель перестал замечать этот запах.

Теперь Мишель служил в одном из отделений Военной администрации. Работа стала спокойнее и, по его мнению, заметно глупее. Когда-то через его руки проходили сведения о движении войск: полки, пополнения, лошади, дороги, переходы между депо. Теперь армия появлялась в его бумагах преимущественно после того, как уже куда-нибудь прибыла. Прежнюю службу он, однако, помнил превосходно: номера полков, расположение депо, порядок прохождения рапортов и людей, оставшихся в прежнем бюро.

Каждые две недели в бюро движения войск сводили состояние армии: где стоит соединение, сколько людей налицо, сколько в госпиталях, сколько лошадей и какие части переменили место. Затем сведения переписывали в особую книгу и отправляли наверх.

В разговорах служащие называли её просто книжкой. В заголовках значилось серьёзнее: livret de situation. Господину Мишелю она была интереснее половины книг, когда-либо изданных во Франции.

Утро прошло обыкновенно. Привезли почту из южных депо. Молодой Леблан, копиист, переписывая ведомость, опять вывел семёрку так, что она глядела единицей. Господин Мишель, отчитывая его, в двадцатый раз изложил своё убеждение, что дурной почерк в военном ведомстве опаснее дурного пороха, ибо от пороха гибнет рота, а от почерка — армия.

Леблан слушал с почтительной скукой молодости. В одиннадцатом часу приходил офицер из соседнего управления — уточнять сведения о ремонтных лошадях. Мишель выдал справку и заставил офицера расписаться в журнале.

В полдень служащие ели кто принесённое из дому, кто купленное в харчевне напротив. Говорили о ценах, лотерее и последних слухах из Испании.

К третьему часу пальцы Мишеля были в чернилах, и ноготь на указательном, надломленный ещё на прошлой неделе о проволочную дверцу шкафа, цеплялся за сукно рукава.

Вскоре дверь открылась, и в комнату заглянул молодой служитель из бюро движения войск. Под мышкой он держал плоский кожаный портфель, заметно дороже всего остального на нём. Мишель сперва заметил портфель и только потом посетителя.

— Мирабо.

Молодого человека звали Мозесом. Прозвище пристало к нему несколько лет назад, пережило двух начальников и теперь употреблялось в коридорах куда чаще фамилии. Он вошёл, но дальше порога не пошёл, придерживая портфель у бока.

— Господин Мишель.

— К Жане несёшь?

— К нему. Господин Мурье велел доставить прямо к переплётчику.

Значит, книжка готова. Мишель снова опустил глаза к ведомости. В последней строке три головы потерялись между общим итогом и двумя предыдущими графами. Он нашёл ошибку, исправил цифру и только тогда присыпал запись песком.

— По дороге зайдёшь ко мне.

Мозес подошёл ближе, крепче прижав портфель к боку.

— В прошлый раз я из-за вас вернулся на тридцать пять минут позже, и Мурье это заметил. Поэтому только не говорите опять про двадцать пять. Сначала вам понадобится одна страница, потом ещё одна, потом выяснится, что цифра написана мелко, и в конце концов я снова буду объяснять, где пропадал!

Мишель выслушал его, отложил перо и наконец поднял глаза.

— Хорошо. Двадцать пять минут. На двадцать шестой заберёшь портфель, даже если я начну рассказывать, что от этой страницы зависит судьба Франции.

Мозес посмотрел на него без всякого доверия.

— Вот именно тогда вы и попросите ещё.

— Возможно. Но у тебя теперь есть разрешение меня не слушать.

— Мне однажды за это голову снимут, — сказал он, положив ладонь на портфель. — И уж точно не за опоздание к переплётчику.

Тут Мишель перестал улыбаться. Страх Мозеса его устраивал. Осторожный человек надёжнее того, кто слишком любит собственную храбрость.

— Двадцать пять минут, Мирабо. Даю тебе слово.

Мозес сглотнул, оглянулся на дверь и крепче прижал портфель к себе.

— Там же?

— Там же. Через сорок минут.

У двери Мозес задержался и обернулся.

— Господин Мишель… если однажды я скажу, что больше этого делать не стану?

Мишель посмотрел на него поверх очков. Вопрос должен был прозвучать гораздо раньше.

— Тогда перестанешь.

Мозес несколько секунд молчал.

— Вот так просто? Я думал, вы скажете, что после стольких раз поздно отступать. Что я уже слишком много знаю.

— Значит, ты обо мне худшего мнения, чем я рассчитывал, — спокойно ответил Мишель. — Когда решишь остановиться, остановишься. Я не стану удерживать тебя портфелем, который сам же прошу носить.

Мозес опустил взгляд на свои пальцы, всё ещё сжимавшие ручку двери.

— Через сорок минут.

Мишель взглянул на часы.

— Уже через тридцать девять.

Мозес тихо выругался и вышел.

Комнату над лавкой торговца писчей бумагой Мишель снимал третий год. Попасть туда с улицы было нельзя. Нужно было пройти в узкую подворотню, миновать двор, где зимой между поленницами намерзала грязная ледяная корка, подняться по наружной деревянной лестнице и только потом открыть дверь второго этажа.

Хозяин лавки полагал, что пожилой чиновник хранит наверху старые книги и семейные бумаги. Мишель исправно платил за три месяца вперёд, ни разу не просил починить крышу и никогда ничего не терял. При таких жильцах любопытство является дурной коммерцией.

Мозес уже ждал у окна. Портфель лежал на столе рядом с чернильницей. Мишель едва вошёл, а молодой человек уже достал часы.

— Двадцать пять минут!

Мишель снял перчатки и положил их рядом с чернильницей.

— Я ещё даже не сел.

Мозес лишь покачал головой, подошёл к столу и расстегнул две пряжки. В портфеле лежала одна книга: плотный временный переплёт, сероватая бумага, несколько десятков листов, покрытых таблицами. На первом стояла дата — первое февраля.

Через час livret de situation должен был оказаться у Пьера-Этьена Жане на улице Сен-Жак. Там книгу приведут в порядок, укрепят корешок и вернут в ведомство уже в том виде, в каком ей предстояло отправиться дальше. До Жане она пока не дошла.