Особенно часто в выписках попадался тяжёлый шлих золотых промывок. Одни партии доводили тщательно, промывая почти дочиста; другие оставались сырыми, с серыми и чёрными тяжёлыми крупинками.

И именно к этим, хуже промытым партиям Бекетов почему-то возвращался чаще.

— Александр Павлович, отчего на двадцать восьмой партии шлиха вы поставили четыре опыта, а на двадцать девятой только один? По выпискам режим почти тот же, уголь тот же, посадка та же. Только шлих в двадцать восьмой хуже промыт.

Бекетов, возившийся у стола с навесками, не поднял головы.

— Оттого что двадцать восьмая партия была интереснее.

— Чем?

— Пока считай, что была.

— Возьмём остаток одной партии и разделим надвое. Одну половину доведём, как вы делали прежде, другую оставим сырой. Обе проведём в один день через одну печь и один режим. Если разница останется, искать её придётся уже в самом шлихе.

Бекетов долго молчал и смотрел на выписки. Потом спросил Анну Сергеевну.

— Двадцать восьмая ещё осталась?

— Немного.

Бекетов провёл ладонью по лицу.

— Хватит на две?

— Если малые тигли.

Бекетов посмотрел на своего молодого практиканта и произнёс:

— Готовь, Павел Петрович. Разделим двадцать восьмую.

Эту пару плавок они вели вместе. Бекетов приготовил обе шихты сам и к печи принёс уже готовыми. Аносов знал только одно различие: тяжёлый шлих для первой навески был доведён почти дочиста, для второй оставлен сырым. Все остальные добавки Александр Павлович отмерил одинаково; одну из них, совсем малую, отвесил отдельно, а оставшийся свёрток сразу убрал обратно в запертый ящик.

Свою часть Аносов понимал хорошо: обе плавки должны пройти через печь настолько одинаково, насколько позволяли уголь, мехи и человеческие руки. Всё остальное оставалось делом Бекетова.

Когда подошло время вынимать первый тигель, Бекетов встал рядом. Аносов держал режим печи и следил за временем. Александр Павлович принимал расплав, следил за разливкой и сам вёл дальнейшую работу металла. После первого нагрева он взял молот, Аносов следил за числом ударов и временем между нагревами. Со второй плавкой повторили тот же порядок до мелочей: та же посадка, тот же жар, столько же времени в тигле, те же нагревы, то же число ударов и те же промежутки между ними.

Чистый образец вышел ровным и плотным, легко принял форму под молотом. Второй выглядел хуже: поверхность легла грубее, по краям остались мелкие неровности, окалина сходила пятнами.

Бекетов покривился, рассматривая второй образец, и отложил его. Чистый действительно выглядел лучше, и Аносов ждал соответствующего вывода.

Когда оба образца после ковки достаточно остыли, Александр Павлович ещё раз посмотрел на них, затем взял чистый и положил поперёк наковальни.

— Теперь посмотрим, чего стоит красота.

Он выбрал обычный кузнечный молот, качнул в руке и ударил. Чистый металл ответил звонко и привычно. На поверхности осталась обычная неглубокая вмятина. Второй удар лёг рядом и дал почти то же самое. Бекетов отложил контрольный образец и положил на его место второй.

Первый удар пришёлся в середину. Звон оказался выше, чем Аносов ожидал от такого невзрачного металла. След остался едва заметный, куда меньше, чем на контрольном образце. Звук ушёл в стены, истончился и почти исчез. А потом металл тихо ответил ещё раз. Аносов поднял голову. Молот уже висел неподвижно в руке Бекетова; в помещении никто больше ничего не трогал.

Александр Павлович медленно выпрямился и ударил снова, теперь ближе к краю. Металл выдержал. Первый звон погас быстрее, и после короткой паузы раздался второй — слабее, однако настолько похожий на первый, что Аносов посмотрел на молот в руке Бекетова.

После второго удара рядом проступила уже заметная неглубокая вмятина. Александр Павлович провёл по ней большим пальцем и третьего удара не нанёс. Образцы оставили рядом на одной железной плите, подальше от печи.

Через несколько часов Анна снова раскрыла журнал, а Бекетов подошёл к остывшим образцам. Он взял оба образца, по одному в каждую ладонь, подержал, затем поменял местами. Анна Сергеевна подняла голову от журнала и посмотрела на его руки.

— Александр Павлович?

Бекетов ещё раз сжал серый брусок в ладони.

— Холодный.

Nullius in verba.

Девиз Лондонского королевского общества, 1662

Урал, при Златоустовских заводах, лето 1824 года.

Испытывали на дальнем краю заводской земли, за отвалами, где военная приёмка держала свою площадку. Открытое место, земляной вал, врытые столбы, деревянный испытательный короб, набитый песком, чтобы принимать пули. Сюда из года в год свозили с горных заводов орудийную оковку, снарядное железо, всякое изделие, требовавшее военного глаза.

К этой-то отлаженной машине Кавелин через Горный департамент и приладил своё дело, добившись закрытого освидетельствования опытной серии «по усовершенствованию артиллерийских металлов».

Распоряжался приёмкой Бикбулатов — главный артиллерийский приёмщик уральских заводов, немолодой, тяжёлый, с лицом человека, который за жизнь перещупал столько казённого железа, что перестал ждать от металла сюрпризов. Он приехал с бумагой сверху, с полковником Ракитиным, которого знал по ведомству, и сразу изложил Кавелину условия своей работы, коротко и без околичностей.

— Мне надобно знать три вещи: что принимать, чем пробовать и кто подпишет, ежели на пробе кого убьёт. Дайте мне это, и я вам всё освидетельствую по форме, хоть золото, хоть чёртово копыто.

Кавелин передал ему необходимые бумаги и больше в порядок самой пробы не вмешивался. Бекетов держался у стола с образцами и уже в который раз проверял бумажные ярлыки на пластинах, хотя Анна давно сверила номера с журналом.

Павел Петрович стоял рядом с ведомостью в руках и молчал. Сама Анна устроилась чуть в стороне, где можно было писать и видеть одновременно пластину, станок и земляной вал. Ракитин остался с военными у ружья.

Для первой пробы он выбрал ружейный огонь: простой опыт, в котором заряд, расстояние и положение оружия можно было всякий раз повторить одинаково. Ружьё для всех проб взяли одно — обыкновенное армейское, которое после заряжания всякий раз укладывали в тяжёлый станок и выставляли по тем же упорам, чтобы рука стрелка больше ничего в опыте не решала.

Порох всякий раз отмеряли одной меркой, пули отливали из одной формы, а расстояние до пластины заранее отбили и внесли в протокол. Прежде для сравнения поставили обыкновенную стальную пластину той же толщины. Пуля оставила в ней глубокую вмятину, вытянув металл на изнанке, — именно такого результата Бикбулатов и ожидал.

После контрольной стали Бикбулатов подошёл к столу с опытными образцами. Под холстом лежали четыре одинаковые с виду пластины, каждая со своим номером и бумажным ярлыком; две относились к одному изготовлению, две — к другому. Приёмщик сверил номера с ведомостью, затем перевернул оба листа, проверяя подписи и даты. Только после этого велел нести первую.

Первую пластину поставили на место контрольной и затянули крепления. Бикбулатов проверил каждый винт собственными руками, затем вернулся к станку, осмотрел упоры и заставил служителя ещё раз показать, по какой метке выставляется ружьё после заряжания. Порох он тоже отмерил сам. Лишь тогда отошёл за проведённую на земле черту.

На площадке стало тише. За отвалами по-прежнему работал завод, оттуда доносились глухие удары железа и тянуло угольным дымом, но здесь никто уже не разговаривал.

Александр Павлович перестал трогать ярлыки на столе. Анна держала карандаш над первой свободной строкой протокола. Кавелин стоял чуть поодаль от остальных, сцепив руки за спиной.

Ракитин не отрывал глаз от пластины; ладонь у бедра сжалась в кулак. По его знаку служитель натянул шнур. Выстрел ударил между отвалами тяжело и резко.