— Здесь она ни к чему, — ответил Аносов.

— Верно. Обыкновенно практиканты начинают именно с неё, — сказал Бекетов и повернулся к печи.

За дальним столом сидела женщина, склонившись над журналом. Она только подняла глаза на вошедших и продолжила писать.

— Практикант приехал. Тот самый, — сказал Бекетов и полез в один из ящиков у стены. — Тридцать седьмая где?

— У окна. А вы опять ищете в двадцать шестой.

Бекетов бросил на неё взгляд, однако спорить не стал и пошёл к другому стеллажу.

— Анна Сергеевна.

Фамилии Бекетов не добавил. Анна Сергеевна оказалась молодой женщиной с усталым внимательным лицом и руками, на которых у основания пальцев остались чернильные следы. Она оглядела его без любопытства, задержавшись лишь на руках и мундире.

— Нынешний выпуск? Значит, новые печи застали.

— И старые тоже. На них ещё начинал.

— Это пригодится.

Пока Бекетов искал тридцать седьмую пробу, Аносов огляделся ещё раз — теперь уже глазом не гостя, а работника, которому здесь предстоит быть, — и взгляд его снова уперся в кожаный футляр на подставке в углу. Бекетов это заметил.

— Что смотришь?

— Работа дорогая. Для заводского образца слишком.

— Подойди.

Бекетов сам открыл футляр. На тёмном бархате лежал меч.

— Что скажешь о мече? Клинковой сталью ты ещё в Корпусе интересовался, насколько мне написали.

Работу Аносов оценил сразу. Отделка была дорогая и чистая, гравировка аккуратная, оправа тонкой работы. По манере он предположил английское происхождение, причём вещь была первостатейная. Но рассматривал её красоту недолго: вскоре уже изучал устройство меча.

Он взял меч — осторожно, за рукоять и клинок разом, как берут чужую ценную вещь, — и повернул к свету. Поверхность клинка шла неровным рисунком, который сперва напомнил Аносову восточные клинки. Булатом он это назвать не решился: рисунок был иной, да и происхождение металла он ещё не знал.

Ещё в Корпусе его занимал один простой вопрос: отчего два куска стали, прошедшие через огонь и молот, могут после работы оказаться настолько разными. Бекетов снял часть оправы, открыв узкий участок хвостовика. По потёртым креплениям было видно, что меч разбирали и прежде.

На открытом участке читались две разные сварки: одна соединяла хвостовик с клинком, другая, более старая, проходила через сам хвостовик. Составной хвостовик сам по себе Аносова не удивил: дорогого клинкового металла на скрытую часть оружия часто не тратят. Интереснее была вторая, более старая сварка внутри самого хвостовика: два куска металла соединили чисто, а последующей проковкой вытянули шов так, что снаружи он почти себя не выдавал.

— Хорошо сварено, — произнёс он скорее себе. — Клинок и хвостовик из разного металла, а после соединения их ещё проковали. Но интереснее другое: сам хвост тоже сварной. Этот кусок уже побывал в работе прежде, чем попал в меч.

— Почему вы решили, что хвостовик был сварен ещё прежде, чем его поставили на клинок? — спросила Анна Сергеевна.

Аносов повернулся к ней. Вопрос был задан спокойно, однако теперь она смотрела уже на меч, а не на него.

— Потому что эта граница старше той, которой его соединяли с клинком. После неё металл снова грели и проковывали: след старой сварки вытянут уже вместе со всем хвостовиком. Значит, сюда пошла какая-то прежняя проба или заготовка.

Бекетов подошёл ближе.

— А если в старой сварке оба металла почти одинаковы по составу?

— Тогда тем более надо смотреть, что с ними делали, Александр Павлович. Один состав ещё ничего не обещает. С булатом та же беда: можно подобрать, казалось бы, то же железо и получить совсем иной клинок, если иначе вести плавку, остужать металл или потом работать молотом.

Бекетов повернулся к Анне.

— Что скажете?

— Что в Корпусе его по крайней мере не испортили.

Бекетов хмыкнул.

— От вас это высокая похвала.

— Другой пока нет.

Бекетов забрал меч и уложил его обратно.

— С клинком пока хватит. Теперь посмотри на печь.

Он кивнул в дальний конец помещения.

— И не пытайся угадать, что я хочу услышать. Скажи, что сам видишь.

Аносов подошёл к печи и медленно обошёл её, словно незнакомую лошадь: сперва пригляделся со всех сторон и только потом начал трогать.

Печь была плавильная, тигельная, явно устроенная под особую работу. Аносов сразу увидел следы многочисленных переделок: внизу лежал старый кирпич, ближе к своду кладка была новее, у пода темнела совсем свежая заплата. Сам под перекладывали уже несколько раз.

Тигель сидел в гнезде, которое можно было менять по высоте, — Аносов приметил следы прежних его посадок, кольца копоти на разной глубине. С тягой было сложнее. Аносов присел возле поддувала, заглянул внутрь, прислушался к ходу воздуха и поднял глаза к вытяжке. По тому, как тяга менялась при порывах снаружи, было ясно, что ветер вмешивается в работу печи. Он выпрямился, обтёр руки.

— Работать можно? — спросил Бекетов.

— Работать можно, — сказал Аносов. — Сравнивать трудно.

— Это мы знаем. Тягу пишем, уголь пишем, посадку тигля тоже. Почему всё-таки трудно?

Аносов пожал плечами. Ему казалось, что он говорит очевидное.

— Потому что записать перемену мало. Её надо убрать. Пока одна плавка идёт при одной тяге, а следующая при другой, вы можете сколько угодно точно написать обе цифры, но сравнивать будете уже два разных опыта.

— И что ты предлагаешь? Перестроить всё заново?

— Нет. Сначала заставить то, что есть, повторять вчерашний режим. Ту же посадку тигля, ту же тягу, ту же подачу воздуха. Чтобы, меняя шихту, вы меняли только шихту.

Бекетов посмотрел на Анну. Та уже взяла перо, но писать почему-то не начала.

— Сколько тебе нужно? — спросил он.

Аносов ещё раз оглянулся на печь.

— Чтобы понять, что можно удержать постоянным? Неделя. Чтобы заставить её это делать — не знаю.

Бекетов усмехнулся.

— Вот теперь похоже на честный ответ. Начинай.

Златоуст, февраль 1818 года.

— Опять, — сказал Аносов мехам, без злобы, привычно, как говорят надоевшей, но необходимой скотине. — Ну что тебе стоит.

Правое крыло мехов западало на третьем-четвёртом качании, и западало не всегда, а по настроению, и это его настроение Аносов за минувшие недели изучил, кажется, лучше собственного. Он подтянул ремень, качнул, послушал. Дуло ровнее, пока что.

За полтора зимних месяца помещение переменилось. Тигель сидел теперь в одном, раз навсегда установленном гнезде, и старые кольца копоти на других глубинах Аносов заскоблил, чтобы не искушали. Положение мехов было отмечено зарубками; подачу воздуха вели по счёту. Теперь двое заводских служителей при мехах смотрели не на огонь, а на Аносова и качали в заданном ритме.

У стены появился новый чертёж, где нынешняя печь была изображена рядом со старой, петербургской, а различия между ними были обведены карандашом.

Петербургские чертежи он получил недели через три после приезда. Бекетов выложил перед ним связку старых листов. На листах были колосники, под, сечение вытяжного хода, расстояние до свода. Бекетов сказал только:

— Это петербургская. Пригодится — бери.

Аносов взял. Разложив старые листы рядом с нынешним чертежом, он впервые увидел, насколько далеко за три года ушла здешняя печь от петербургской. Каждая переделка решала свою беду: прогоревший свод, просевший под, ослабевшую тягу. По отдельности всё было разумно; вместе эти исправления постепенно сложились почти в другую печь.

В последние дни Бекетов перестал стоять у него за плечом. Павел Петрович заметил это, только проведя несколько плавок без привычной тени за спиной. Мастер занимался своим — шихтой, — и Аносову оставлял печь.

Анна давала Аносову только рабочие выписки: нумер опыта, уголь, режим, посадку тигля, время от растопки до слива и поведение металла после ковки. Некоторые графы из её журналов в выписки вовсе не попадали. Аносов замечал это, но вопросов пока не задавал.