— Вот, от барина.

Фёдор устроился на облучке и принялся за щи, торопливо дуя на ложку и заедая хлебом. Кавелин тем временем смотрел в темноту дороги. Когда миска опустела, Фёдор допил из кружки, вытер рот рукавицей и вернул поднос мальчишке.

— Ну что, Федя, домой. На Васильевский.

— Понято, Пётр Алексеевич! Сейчас домчимся.

Колокольчик под дугой звякнул, лошадь тронулась. Красный кабачок остался позади, светлым пятном в зимней темноте. В портфеле лежала бумага с императорской печатью. В голове оставалась одна фамилия. Бекетов.

«На берегу пустынных волн

Стоял он, дум великих полн,

И вдаль глядел…»

А. С. Пушкин, «Медный всадник»

5 декабря 1812 года. До рассвета.

Пётр Алексеевич некоторое время лежал, глядя в потолок. В углу по белёной штукатурке тянулась тонкая трещина, оставшаяся ещё с прошлой зимы. Весной Кавелин вызывал мастера, выслушал цену и велел прийти через год. Трещина не росла, потолок держался, а деньгам находилось лучшее применение.

Со двора доносился скрежет железной лопаты. Дворник отдирал от крыльца намёрзший за ночь лёд, кашлял и негромко бранился себе под нос. Сам двор ещё лежал в темноте.

Вчерашний кабак должен был стать передышкой. Вышла выездная инспекция — без предписания, бумаг и свидетелей.

Пётр Алексеевич зевнул, сел и опустил ноги на холодный паркет. У умывального столика плеснул в медный таз воды из кувшина. Вода за ночь остыла так, что свело пальцы. Он умылся, вытер лицо жёстким полотенцем и окончательно проснулся.

Квартира на третьем этаже дома по 21-й линии была достаточно просторна: передняя, гостиная, столовая, небольшая приёмная и жилая комната в глубине, окнами во двор.

В гостиной и приёмной висели портреты предков, окна закрывали тяжёлые шёлковые портьеры. Там всё было устроено так, как полагалось человеку его положения. Когда гостей не ждали, двери держали закрытыми: незачем топить комнаты ради портретов.

Сам Кавелин почти всё время проводил в дальней комнате. Здесь он спал и работал.

У окна стоял тяжёлый стол из красного дерева. На столешнице теснились папки с сургучными печатями, линейки, циркуль и рейсфедеры. Над столом висела карта Урала в тёмной раме. Бумага у Пермских заводов залоснилась от прикосновений: туда чаще всего упирался палец, когда решали, где искать новую руду, как доставить её к печам и сколько железа удастся получить к следующему году.

Вдоль стены поднимался книжный шкаф: Бергманова «Минералогия», географические сочинения, французские памфлеты о Наполеоне и потрёпанный том Ломоносова. В углу ещё хранила тепло голландская печь. Два простых стула, узкий комод, кровать, сундук с бельём и единственный стенной подсвечник дополняли обстановку.

Кавелин надел мундир, затянул шейный платок и подошёл к окну. За стеклом ещё стояла ночь, только узкая полоса неба над крышей начинала сереть. Внизу угадывались сугробы, дровяной сарай и тёмная фигура дворника. Под аркой горел фонарь, освещая выбитую в снегу дорожку. С улицы изредка доносился окрик извозчика.

В дверь осторожно постучали.

— Войдите.

Молодой слуга внёс поднос: небольшой медный чайник, фарфоровую чашку с блюдцем, сахарницу с несколькими колотыми кусками, щипцы, ломоть вчерашнего калача и низкий подсвечник с горящей свечой. Большой самовар в столовой ставили позднее, к завтраку. Для Кавелина воду кипятили отдельно: он начинал день раньше остального дома.

— Ставь на стол. Газеты принесли?

— Так точно-с, барин. «Северную почту», «Санкт-Петербургские ведомости» и новый номер «Сына Отечества». Ещё пакет из Горного департамента.

— Оставь. Ступай.

Кавелин налил чай, сделал первый жгучий глоток и раскрыл «Северную почту». Военные известия были изложены чисто и торжественно: неприятель отступал, русские войска продвигались следом, государь готовился отправиться к армии. В газетных столбцах война выглядела стройнее, чем в донесениях, которые ложились к нему на стол.

Он отодвинул газету и сорвал печать с департаментского пакета.

В ведомости о провиантских запасах при горных заводах две волости значились одним словом: «недобор». Ни числа дворов, ни причины, ни того, чем люди будут кормиться до весны. Кавелин перечёл строку, взял со стола карандаш, провёл на полях короткую черту и переложил лист наверх.

Сколько у него времени? Год? Два? Через несколько дней государь уедет к армии. Потом война, вероятно, перейдёт границу. Министры начнут разрываться между столицей и ставкой, посольства заговорят о равновесии сил, ответы на письма будут идти неделями. Рано или поздно среди военных реляций и дипломатических бумаг появится короткий вопрос: что там со щитом для России?

Стенные часы пробили восемь.

Над крышей уже проступила холодная свинцовая полоса, но фонарь во дворе ещё горел. Внизу хлопнула дверь. По каменной лестнице простучали торопливые каблуки — кто-то из соседей начинал свой день.

Пётр Алексеевич допил чай, сложил газету и убрал её в портфель.

Сначала департамент: бумаги, рудники, текущие отчёты. Потом — Горный корпус.

В передней слуга подал ему шинель. Кавелин обмотал шею шарфом, вышел на площадку и спустился с третьего этажа по голой каменной лестнице. Ступени гулко отзывались на каждый шаг, от стен тянуло сыростью. С нижних этажей поднимались запахи жареного лука, сырой овчины и табачного дыма. Этот тёплый вязкий дух тянулся за ним до самых ворот.

Во дворе ждали сани.

Лошадь стояла в облаке пара, переступала на месте и била копытом по утрамбованному снегу. Иней лёг на ремни сбруи и края попоны. Бубенчики на дуге отзывались на каждое движение коротким нервным звоном.

— Здравствуй, Фёдор.

— С добрым утром, Пётр Алексеевич!

Кавелин устроился на жёстком сиденье и положил портфель рядом.

— На Гороховую, к департаменту. Поспеем?

— Поспеем, Пётр Алексеевич!

Фёдор тронул вожжи. Сани миновали тёмную арку. Мороз ухватил Кавелина за лицо и сразу забрался под воротник. Васильевский остров уже просыпался: мальчишка с корзиной хлеба бежал к лавке, студент в расстёгнутой шинели прижимал локтем стопку книг. В окнах первых этажей зажигались свечи.

Большая Нева уже встала. Зимнюю дорогу обозначили вешками, возле съездов горели редкие фонари. Между торосами намело снег, у свай чернели узкие промоины. В полосах света серые льдины лежали, как перебитые кости огромного зверя.

В квартале между Большой Морской и Мойкой Фёдор свернул на Гороховую. Департамент горных и соляных дел занимал серое трёхэтажное здание. На улицу выходил неглубокий четырёхколонный портик; рядом темнела высокая въездная арка. Ветер свистел между створками ворот и шевелил снег у потемневших дверей. Над входом висела вывеска с выкрашенными буквами: «Департамент горных и соляных дел».

Фёдор придержал лошадь. Сани дёрнулись и встали, скрипнув полозьями. Кавелин выбрался на улицу.

— К десяти возвращайся. Лошадь отведи в тепло. И сам согрейся.

— Как прикажете, Пётр Алексеевич.

Внутри его встретил знакомый запах дешёвого табаку, песка для просушки чернил и старой бумаги. У лестницы уже толпились уездные чиновники с папками и просители, прижимавшие к груди прошения.

«Много их нынче с утра», — отметил Кавелин.

Писарь у двери лениво перепроверял записки, время от времени выкрикивал фамилию — счастливый обладатель подходил ближе, остальные сжимали шапки и терпеливо ждали. Пётр Алексеевич, кивнув дежурному унтер-офицеру, поднялся по широкой лестнице на второй этаж.

Здесь уже было тише. Гул голосов снизу превращался в шорох; слышны были только скрип гусиных перьев да редкие короткие звонки настольных колокольчиков в кабинетах.

У двери в приёмную директора сидел дежурный чиновник, сухой человек с жёлтыми пальцами.

— Пётр Алексеевич, доброго утра вам! — Он приподнялся. — Как удачно. Его превосходительство уже изволили прибыть. Вы к нему?