— Ну хорошо, — решилась Анна. — Жгите. Только людей берегите.

— Людей сберегу, — произнёс Аносов серьёзно. — Огонь у меня будет умный. На этот раз — нарочно.

Уехала Анна в ночь, в дыму.

Аносов поднёс огонь к дальним дровяным сараям в третьем часу, когда завод спал, — и через четверть часа полыхало так, что зарево встало над заводским прудом, и ударили в била. Повалили из казарм и домов заспанные люди с баграми и вёдрами, весь Златоуст сбежался к дальнему углу двора, где Павел Петрович Аносов, управитель оружейной фабрики, распоряжался тушением. Громко, толково, на виду у всех, чтобы потом сотня свидетелей могла подтвердить: пожар тушил, имущество спасал, от огня не отходил.

А в другом конце двора, у задних ворот, где в эту минуту никого не было, стояли сани. Фёдор, отдохнувший насколько позволила спешка, держал вожжи. Анна в последний раз вышла из тёмной мастерской, неся ящик с частным минералогическим обозначением.

Она поставила ящик в сани, села, укрылась. Оглянулась один раз — на зарево, на бегущих людей, на чёрный силуэт Аносова в отсветах огня. Он не мог её видеть и не оглянулся.

— Трогай, Фёдор, — тихо сказала Анна.

Сани выкатились за задние ворота, прочь от зарева, не к большому почтовому тракту, а по боковой заводской дороге. Первую ночь им предстояло идти в обход. К западу Фёдор собирался повернуть позже, не возвращаясь на тракт, по которому должны были прийти казённые люди.

В санях, в холщовом свёртке, лежал свинцовый пенал с косым крестом на крышке.

«В случае появления войск противника у ворот Москвы поручить НКВД — т. Берия и т. Щербакову произвести взрыв предприятий, складов и учреждений, которые нельзя будет эвакуировать…»

Из постановления Государственного комитета обороны СССР № 801сс, 15 октября 1941 года.

Москва, октябрь 1941 года.

К полуночи ящики перестали считать по названиям и стали считать по вагонам. Во дворе бывшего ведомственного хранилища горели два затемнённых фонаря, и свет их падал вниз узкими жёлтыми пятнами, оставляя верхние этажи в полной темноте.

Моросил холодный дождь пополам со снегом. Доски настила размокли, и сапоги скользили по грязи.

Со вчерашнего дня вывозили всё, чему нашлось место в эшелонах, — архивные коробки, сейфовые пакеты, старые дела, ящики с книгами.

На иных ещё держались дореволюционные печати, перечёркнутые советскими штампами. На других первоначальная надпись давно исчезла под слоями поздней бумаги и клея, и что лежало внутри, знала одна только карточка, если карточка находилась.

Архивист шёл вдоль очередной партии, приготовленной под навесом к погрузке, с ведомостью в руке. Фамилия в эту ночь никого не занимала: третьи сутки его звали то архивистом, то просто «эй, с бумагой».

Фонарь ему держал красноармеец лет двадцати, клевавший носом на ходу и встряхивавшийся всякий раз, когда сапог уходил в лужу.

— Двести шестнадцать, — читал он, и луч ложился на длинный деревянный короб. — Есть. Двести семнадцать. Есть. Двести восемнадцать…

Под этим номером стоял ящик заметно старше прочих — доски потемнели от времени, железные уголки взялись ржавчиной. На крышке проступала полустёртая надпись старой орфографии, когда-то замазанная поверх серой краской, а ниже держались две поздние наклейки, и на одной ещё читалось слово «минералогическое».

Красноармеец посветил ближе и хмыкнул:

— Камни, что ли?

— По старой карточке — камни.

— Самое нужное сейчас дело!

— Да хоть засушенная туша кабана! Приказано вывезти фонд целиком, значит целиком, — ответил архивист, не поднимая глаз от ведомости.

Двое грузчиков подхватили ящик. Один сразу выругался, что камни эти можно бы и немцу оставить — пусть подавится. Но второй молча подхватил свой край, и ящик понесли к машине. Архивист зачеркнул строку и двинулся дальше.

К трём часам добрались до последней подвальной комнаты. Там лежало то, что пережило два переезда и одну незаконченную инвентаризацию: старые коллекции без действующих описаний, разрозненные поступления, короба, так и не разобранные до конца. Дверь разбухла от сырости, и её выбили плечом.

— Свет сюда, — скомандовал архивист.

Красноармеец поднял фонарь. На нижней полке, у самой стены, за двумя футлярами и пачкой перевязанных дел, стоял небольшой серый предмет, задвинутый далеко в тень. Архивист наклонился и вытащил его.

Это был свинцовый пенал, длиной примерно с ладонь. Бумажные ярлыки на нём пожелтели и вздулись по краям. Верхний почти отпал; под ним обнаружился другой, ещё старше, с едва различимой надписью.

Архивист взвесил пенал на ладони. Свинец ощутимо оттянул руку. Он повернул его к свету. По кромке крышки шла старая ровная пайка, без видимых следов вскрытия, а у самого края виднелась царапина — две пересекающиеся линии, косой крест, уже почти слившийся цветом с потускневшим свинцом.

— Что там? — заглянул через плечо красноармеец.

— Откуда мне знать!

— Открыть?

Архивист поглядел на часы. До следующей машины оставалось минут десять, а наверху уже кричали, чтобы кончали с этой комнатой и переходили в соседнее крыло. Он поддел ногтем отклеившийся верхний ярлык, и под ним, на нижнем, проступили два знака, выведенные старым аккуратным почерком:

К-9.

Он поискал этот шифр в ведомости — на первой странице не нашёл, на второй тоже, и лишь в дополнительном листе, среди приписок карандашом, отыскалась старая строка без всякого описания содержимого: «К-9. Металлический футляр. Одно место».

— Числится, — сказал архивист.

— Значит, тащим?

Архивист снова посмотрел на целую, нетронутую пайку. В другой день он велел бы составить акт, вызвать заведующего фондом, поднять прежние описи и отправить вещь на вскрытие.

Но другого дня могло и не быть. Никто не мог поручиться, что двор, на котором они стояли, к завтрашнему вечеру не взлетит на воздух по тому самому постановлению.

Снаружи взревел мотор, и голос со двора прокричал, что последняя машина уходит через пять минут. Архивист взял карандаш и поставил возле старой строки короткую птичку.

— Тащим.

Красноармеец сунул пенал в ящик к прочим металлическим мелочам, и свинец глухо стукнул о дерево. Через несколько минут ящик вынесли во двор, а к рассвету машины ушли к станции.

На станции паровозный дым висел над путями низким чёрным потолком, гудели составы, лязгали, сходясь, буфера, между вагонами перебегали люди с бумагами, где-то в темноте плакал ребёнок, а на соседней платформе грузили станки. Железо ползло по настилу под хриплые команды бригадира, звенели цепи, прогибались доски.

Архивные ящики ставили в вагон вплотную, один к одному. Через час состав вздрогнул, натянул сцепки и медленно тронулся на восток.

В запертом вагоне, среди чужих металлических мелочей, лежал свинцовый пенал с косым крестом на крышке.

Конец первой книги