Бекетов на секунду притих. Где-то в глубине лаборатории тихо капала вода.

— Если вы пришли напомнить, что опыты надлежит производить по заведённому порядку, а начальство не тревожить взрывами, прошу избавить нас обоих от длинной речи. От порядка я отступил всего на один тигель.

Он показал рукой на лабораторию, положил обгоревший стержень на стол и продолжил:

— Ладно, коллежский советник. Садитесь уже, да расскажите, что именно от меня хотят наверху.

— Хотят, чтобы пушки перестали рваться, — ответил Кавелин. — Чтобы стволы держали больше пороха и больше выстрелов, чем выдерживают французские. Хотят щит для России.

— Щит… — повторил Бекетов, крутя в пальцах обгоревший стержень. — Щит — это не то, что блестит на параде. Щит — это то, во что попадает ядро вместо груди.

Он поднял взгляд:

— Хотите, чтобы ствол перестал вести себя как глина и вспомнил, что он железо? Пусть чужие лопаются первыми. И как я сам не догадался! Пётр Алексеевич, вы же понимаете: это не улучшение — это перелом в самом подходе. Металл должен выдерживать не один удачный выстрел, а десятки подряд — пороховой жар, повторный удар, изъян литья, ошибку расчёта!

— У вас пока нет ни средств, ни доверия начальства, Александр Павлович; есть только дар, о котором в корпусе говорят вполголоса, — сказал Пётр Алексеевич, глядя на него в упор. — Вы присутствовали при испытаниях орудий?

— Был, под Петербургом. Видел, как осколком срезало половину лица офицеру, который вообще-то только считать должен был, а не умирать. — Он потрогал ожог на переносице. — С тех пор у меня к железу личные счёты, Пётр Алексеевич. Оно ничего не забывает: как его лили, как остужали, где оставили изъян, — так оно потом и отвечает.

Кавелин не ответил сразу. Эти слова он уже слышал, почти в том же виде, от подвыпившего человека в прокуренном зале у Нарвской заставы. Значит, молва не соврала.

— Всё, что я сейчас скажу, должно остаться в этой комнате. Ни приятелю за трубкой, ни трактирному собеседнику, ни знакомому профессору за границей — ни слова. Мне поручено собрать людей и вести по улучшению литейного дела. Иными словами…

— Иными словами вы хотите, чтобы через несколько лет французский артиллерист считал наши выстрелы и ждал, когда русский ствол лопнет, а он не лопнет.

Александр Павлович помолчал, потом добавил:

— Хорошая мысль! Мне нравится!

— Вопрос в другом, — Кавелин продолжил, не отводя взгляда с Бекетова. — Вы готовы заниматься этим, понимая, что в журналах вашу фамилию никто не напечатает?

— Журналы подождут, — отмахнулся Бекетов. — Вопрос во времени и печах. Сколько у меня есть? — Он взглянул прямо. — И кого вы мне дадите, кроме этих несчастных тиглей?

— До первого результата — шесть месяцев. Точнее, до образца, который можно будет отдать артиллеристам на пробу. И не делайте такого лица, Александр Павлович! Нас достаточно.

— Достаточно? — Бекетов оглянулся на закопчённую лабораторию. — Позвольте узнать, сколько именно?

Кавелин поднял со стола обгоревший стержень, который Бекетов сам же перед этим отложил, и переложил его на середину стола — туда, куда кладут подписанный вексель. Улыбнулся.

— Пока двое. Вы и я. Для начала империи хватит.

Из неопубликованных записок императора Александра I. Весна и лето 1813 года.

Бунцлау. 28 апреля 1813 года

Кутузов умер.

Последние дни он почти всё время спал. Дыхание становилось слабее, паузы между вдохами росли, и каждый раз казалось, что следующего уже не будет. Потом грудь снова поднималась, медленно и тяжело, словно старик продолжал отступать перед смертью, вынуждая её платить за каждую сажень пути.

Сегодня утром всё закончилось.

Я стоял у постели и смотрел на его лицо. Болезнь сняла с него привычную тяжесть. Исчезла насмешка, которую он прятал в опущенных веках, исчезло упрямство старого солдата, пережившего слишком многих государей и генералов. Осталась усталость.

Этого человека обвиняли в медлительности, нерешительности, старости. Я тоже обвинял. Торопил под Аустерлицем. Не слушал. Позднее требовал преследовать французов быстрее, жёстче, решительнее. Государю легко требовать быстроты: грязь редко достаёт до его сапог раньше, чем дорогу выстелют соломой.

Кутузов спас Россию терпением.

Странная мысль. Я хочу избавить Россию от необходимости всякий раз спасаться терпением, а человек, который сохранил её, победил именно им.

За окнами шёл дождь. Дороги размокли, обозы отстали, колёса вязнут по ступицы. Армия движется в Европу медленнее моих приказов.

Кутузова повезут обратно теми же дорогами, по которым он гнал Наполеона. Россия встретит его колокольным звоном, речами, почётным караулом. Всё будет сделано правильно. Кроме одного: он этого уже не услышит.

После полудня писал вдове, потом Волконскому и Барклаю.

Рука устала раньше, чем кончились необходимые слова.

Вечером вспомнил Кавелина.

Прошло почти пять месяцев с той ночи в Зимнем. Он остался в Петербурге с одной бумагой, несколькими печами и поручением, которое легче написать, чем исполнить. Я дал ему право искать невозможное и уехал воевать возможным: людьми, порохом, лошадьми, золотом англичан и страхом государей перед Бонапартом.

Надо написать ему.

Коротко. Через фельдъегеря. Без слов, которые чужой человек сочтёт важными.

Под Лютценом. 3 мая 1813 года

Поле пахнет мокрой землёй, порохом и кровью.

Вчера к вечеру дым стоял так густо, что солнце сделалось красным кругом. Французы снова показали, что Наполеон не утратил руки. Его армия молода, многие солдаты плохо обучены, кавалерии мало, однако мысль в ней осталась прежняя. Он собирает слабое в сильное быстрее, чем союзники успевают понять, где ошиблись.

Мы отступили в порядке. Слово удобное. Под ним помещаются разбитые батальоны, брошенные ранцы, люди, которых не успели вынести, и лица офицеров, повторяющих друг другу, что поражения не было.

Сегодня объезжал позиции.

У одной батареи лежал разбитый расчёт. Четверо возле орудия, ещё двое чуть дальше. Сначала я решил, что их накрыло французским ядром. Потом увидел ствол.

Ствол разорвало у казённой части, возле каморы. Бронзу вывернуло наружу рваными лепестками. Лафет почернел. На земле валялись банник, осколки колеса и рукавица, в которой осталась кисть.

Один из артиллеристов лежал на спине. Лицо цело, глаза открыты. Молодой. Возможно, моложе меня в тот день под Аустерлицем, когда я ещё верил, что одного желания победить достаточно для победы.

Их убил собственный ствол.

Не французское ядро и не замысел Наполеона. Неверная пропорция меди и олова, раковина в отливке, незамеченная трещина, мастер, которого торопили. Десяток малых уступок, каждая сама по себе простительная, а в конце цепи лежат шесть человек.

Я стоял возле орудия дольше, чем следовало. Адъютант дважды спросил, продолжать ли осмотр. Со второго раза я услышал.

Вот зачем нужен щит.

Чтобы русский артиллерист опасался неприятельского ядра, а не собственной пушки.

Послал Кавелину записку:

«Есть ли движение? Отвечайте кратко».

Фельдъегерю велел ехать через главную почту. Другого пути сейчас нет. Письма вскрывают. Печати изучают. В союзном лагере слишком много друзей, а друзья читают чужую переписку усерднее врагов.

Баутцен. 22 мая 1813 года

Второй бой за три недели. Наполеон снова теснил нас, но армию мы сохранили.

Вечером долго говорил с Барклаем. Он точен и холоден. Терпит неприязнь молча, словно и её выдают ему по службе вместе с жалованьем. Такие люди полезнее любимцев.