Следом мимо пронесли покоробленный лист меди.

— Мне сейчас важнее спасти то, что осталось, чем сохранить им одно утро занятий.

— Тут я с вами согласен.

— Благодарю. Одним спором на сегодня меньше.

— И просьба, Пётр Алексеевич. Если найдёте что-либо, ради чего потребуется лезть в кладку или вскрывать закрытые помещения, сперва позовите меня. После нынешней ночи я предпочитаю знать, какой кирпич в моём Корпусе собираются вынуть следующим.

— Разумеется.

Этого Дерябину хватило. Он ушёл к пожарному офицеру, а Кавелин двинулся вдоль бывшего рабочего стола, обошёл печь с лопнувшим сводом и остановился там, где ещё вчера стоял шкаф с коробочками. Теперь от него осталась мокрая чёрная стенка да петля с куском дверцы. Он уже прикидывал, что из лабораторного имущества вообще удастся восстановить по сохранившимся остаткам и бумагам, когда от дальней стены его окликнули.

— Ваше высокоблагородие! Взгляните!

Кавелин узнал голос. Это был тот самый молодой воспитанник, который ночью выносил надышавшегося товарища, а потом рвался обратно за чертежами. Фамилию Пётр Алексеевич запомнил, имени тогда спросить не успел.

Аносов стоял на коленях перед грудой снятой со стены обгорелой обшивки и держал пальцами край маленькой железной решётки.

— Вы опять здесь? — спросил Кавелин, подходя.

Воспитанник поднялся с колен и по привычке попытался вытянуться, но тут же закашлялся.

— По распоряжению его превосходительства, господина директора. Служителям велено тяжёлое выносить, а нам смотреть, чтобы с обломками приборы и образцы не выбросили.

Он кивнул на груду досок возле стены.

— Мне досталась эта обшивка. Доски снял, под ними решётка. А за решёткой…

Молодой человек присел и посветил внутрь своим фонарём.

— Медь, ваше высокоблагородие. Раструбом.

— Покажите.

Кавелин присел рядом и взял у Аносова фонарь. За железными прутьями, в глубине гнезда, тускло, жирно отсвечивал металл — широкая медная воронка, повёрнутая устьем внутрь помещения, вниз и чуть вбок. Кавелин ещё раз посмотрел на положение раструба.

— Вытяжной ход?

— На вытяжку не похоже, — заговорил Аносов быстрее, уже забывая об усталости. — Раструб слишком низко и обращён в комнату, прямо к бывшему рабочему столу. Отсюда воздух брать незачем. И ход, извольте видеть, идёт не к наружной стене, а вверх, в кладку.

Он постучал костяшкой по кирпичу.

— Наружная стена в другой стороне.

Кавелин ещё раз посмотрел на положение раструба.

— Значит, мастер был пьян.

— Пайка трезвая, — вырвалось у Аносова. Воспитанник осёкся, наконец вспомнив, кому именно объясняет устройство трубы. — Виноват, ваше высокоблагородие! Я хотел сказать: работа чистая. Швы извольте посмотреть.

Кавелин поднёс фонарь ближе. Швы и впрямь шли ровно, припой лежал скупо, без наплывов. Делал человек, знавший своё ремесло.

— Нет, молодой человек, — сказал он. — Первое определение было точнее.

За спиной Аносова уже задержались двое служителей.

— Андрей Фёдорович, — позвал Кавелин.

Дерябин подошёл от печи вместе с пожарным офицером, присел, заглянул за решётку, затем забрал у Кавелина фонарь и осветил раструб сбоку.

— Вытяжка? — спросил он.

— Аносов полагает, что нет.

Андрей Фёдорович посмотрел на положение раструба, затем вверх, вдоль стены.

— И правильно полагает. Воздух отсюда тянуть незачем, а наружу этот ход вовсе не идёт.

Пожарный офицер осмотрел кладку над гнездом.

— Здесь вскрывать можно. Выше осторожно: балка рядом, после огня я за неё не ручаюсь.

Дерябин оглянулся.

— Господа воспитанники, благодарю. Продолжайте разбор в сборной. О находке до комиссии не рассуждать. Семён Фёдорович, оставьте здесь двух служителей.

Когда Дерябин распорядился, Кавелин задержал воспитанника на секунду.

— Простите, имени и отчества вашего я вчера так и не спросил.

— Петрович, ваше высокоблагородие.

— Благодарю, Павел Петрович. Хорошо смотрели. Теперь ступайте к остальным.

Аносов поклонился Дерябину, затем Кавелину и ушёл вслед за остальными воспитанниками, дважды по дороге кашлянув в кулак.

Пока служители разбирали кладку, Кавелин вместе с Дерябиным и пожарным офицером обошёл повреждённое крыло. Решили, где поставить временную перегородку, куда перенести занятия, сколько окон закрыть досками до весны и можно ли пускать воспитанников в минералогический кабинет. Когда за Кавелиным наконец пришли, Андрей Фёдорович пошёл вместе с ним.

В стене подвала чернел вскрытый вертикальный жёлоб, а в нём уходила вверх медная труба в вершок диаметром. Зеленоватая по швам, с потемневшей пайкой, ровно уложенная в кладке.

Дерябин провёл ногтем по раствору вокруг жёлоба. Свежие сколы белели только по краям, там, где кладку открывали сейчас; глубже раствор был старый, серый, слежавшийся вместе со стеной.

— Давно стоит.

Кавелин приблизил фонарь. По самой меди возраста он определить не взялся, но закладывали её явно задолго до нынешнего пожара.

— Насколько давно, узнаем по ремонтным книгам.

— Куда она выходит?

— Сейчас узнаем, — сказал директор.

Один из корпусных мастеровых остался внизу и коротко постукивал по открытой меди рукоятью инструмента. Второй поднялся этажом выше и, переходя вдоль стены из помещения в помещение, прислушивался к кладке. На первом этаже звук проступил особенно отчётливо возле служебной кладовой при минералогическом кабинете. Корпусный эконом отпер дверь.

Комната оказалась тесной, в четыре шага от стены до стены. Внутри стояло то, чему и положено находиться в подобных комнатах казённого здания: полка со щётками, вёдра одно в одном, свёрнутая ветошь, ящик со старыми скатертями из профессорской столовой, две сломанные рамы. Пахло пылью, мышами и деревянным маслом; из маленького окна под потолком падал серый февральский свет.

Кавелин задержался на пороге. Трудно было придумать место лучше: кладовая ничего не обещала человеку, вошедшему сюда без определённой причины. Даже запертой её держали ради казённого имущества, которое никому особенно не хотелось красть.

Постукивание привело их в дальний угол, к низкому дощатому коробу под нижней полкой. Снаружи короб ничем не отличался от остальной казённой столярной работы: потемневшие доски, простые железные петли, сверху наброшена ветошь. Эконом убрал её и поднял крышку.

За ней открылись три медных устья. Они располагались в ряд, на расстоянии ладони друг от друга. Первое, крайнее слева, оставалось открытым. Именно к нему, судя по направлению, подходила труба из нижней лаборатории. Два остальных были закрыты короткими деревянными пробками, обёрнутыми старым войлоком.

Дерябин вынул одну пробку и заглянул в тёмный круг меди.

— Вот теперь, Пётр Алексеевич, я окончательно отказываюсь верить в вентиляцию.

Кавелин смотрел на три устья. Одну нелепо поставленную трубу ещё можно было списать на ошибку мастера. Три медных хода, сведённые в одну закрытую кладовую и снабжённые отдельными заглушками, уже означали замысел.

— Куда идут остальные? — спросил он, обернувшись к эконому.

Корпусный эконом взглянул сначала на три устья, потом на Дерябина.

— Этого я объяснить не могу, ваше высокоблагородие. Про трубы в кладовой мне ничего неизвестно.

Дерябин поставил пробку на место.

— Сегодня больше стен не вскрывать. Сначала установим направление без ломов. После ночи мне хотелось бы сохранить хотя бы те перекрытия, которые ещё держатся.

Доски пола перед коробом были заметно затёрты. Само по себе это ничего не доказывало: кладовой пользовались. Но к коробу явно подходили далеко не впервые.

— Кто сюда ходит?

Эконом переступил с ноги на ногу.

— Служители минералогического кабинета, ваше высокоблагородие. Уборка. Скатерти сюда складывают. Иногда столовую утварь. Ключ у меня и ещё два служебных…

Дерябин повернул голову.

— К вечеру мне список нынешних ключей и всех, кто имеет право сюда входить. Затем поднимите прежних служителей и увольнения настолько глубоко, насколько позволят книги. Срок пока не ограничивайте.