— Будет исполнено.

— И причину моего интереса никому не объяснять.

Эконом поклонился и вышел. Кавелин посмотрел ему вслед.

Проверить открытую линию решили прежде, чем запирать кладовую. Дерябин велел двум служителям продолжить разбор у бывшего рабочего стола. О том, что именно проверяют наверху, им не сказали.

Кавелин присел перед открытым устьем. Сначала из трубы шёл только глухой шум. Потом из глубины стены пришёл голос.

Звук приходил странно: без низов, сплющенный, словно говоривший стоял за двумя дверьми, — и приходил кусками. «…никак нельзя-с…» — потом провал, шарканье, звяк железа о камень. Потом — оглушительно ясное: «…до самой печи, стало быть…» — и снова провал. «…Пал Петровича спрашивали…».

Слова тонули и выныривали; из десятка удавалось разобрать три, но и этого хватало, чтобы понимать отдельные фразы и угадывать ход разговора. Внизу железо ударило о камень. Звук пришёл через трубу значительно чище человеческой речи — короткий, звонкий.

Звяк железа о камень напомнил ему сороковую плавку — точнее, тот самый запоздавший звон, о котором Бекетов после опыта говорил с таким восторгом.

Кавелин посмотрел в тёмное медное устье. Тот звон отсюда могли услышать; большего находка пока не доказывала. Остальное следовало оставить среди предположений, где ему и надлежало находиться до появления фактов.

Кавелин поднялся. Дерябин ждал его в коридоре.

— Слышно?

Кавелин прикрыл дверь кладовой.

— Достаточно, чтобы больше никого сюда не пускать. И трубы пока трогать нельзя. Я хочу, чтобы их осмотрел Глеб Сергеевич Рунов из Особенной канцелярии именно такими, какими мы их нашли.

— Опечатаю своей печатью. Все служебные ключи соберу у эконома, один останется у меня. Саму кладовую объявим закрытой из-за повреждения стены. Караул ставить не стану: это только объяснит всему Корпусу, что здесь нашли нечто занимательное.

В директорском кабинете Кавелин написал несколько строк, сложил лист и запечатал собственной печатью. Во дворе Пётр Алексеевич подозвал Фёдора и протянул запечатанный пакет.

— Поедешь один. Это Глебу Сергеевичу Рунову, лично в руки. Если в присутствии его нет, узнаешь, где искать. Никому другому не оставлять.

Фёдор спрятал письмо за пазуху.

— А что сказать, коли спросит?

Кавелин посмотрел на окна Горного корпуса. За одним из них, в маленькой кладовой среди старых щёток и скатертей, в стене ждали три медных устья.

— Скажи, что Пётр Алексеевич нашёл для него работу.

— Стало быть, срочно.

Кавелин уже повернулся к дверям Корпуса.

— Стало быть, Фёдор.

Глеб Сергеевич Рунов приехал около полудня. Кавелин встретил его у директорского кабинета. Дерябин ожидал там же; на столе перед ним лежали три служебных ключа и начатый экономом список нынешних людей, имевших к ним доступ. До прежних служителей ещё не добрались.

— Глеб Сергеевич Рунов, из Особенной канцелярии Министра полиции, — представил Кавелин. — Андрей Фёдорович Дерябин, директор Горного корпуса.

Они обменялись поклонами. В подвал спустились втроём. Рунов осматривал найденное молча. Внизу присел у вскрытого жёлоба, посветил на раструб, ногтем проверил старый припой. В кладовой задержался дольше: вынул одну войлочную пробку, затем вторую, заглянул в оба устья и попросил у эконома тонкий прут. Прут ушёл в каждую трубу лишь на небольшую глубину и упёрся в изгиб.

— Дальше без стены всё равно не узнаем, — заметил Рунов.

— Остальные стены сегодня открывать не станем, — сказал Дерябин. — Пожарный офицер после вчерашнего и за эту отвечает через силу.

Рунов отложил прут.

— Значит, направления двух линий пока оставим. Для начала мне хватит самой кладовой.

Он ещё раз оглядел три медных устья.

— Одну трубу можно было бы принять за чью-нибудь частную затею. Три линии, сведённые в одно место и спрятанные за общим коробом, уже требуют плана, денег и свободного доступа к зданию во время работ.

Рунов перевёл взгляд на директора.

— От вас мне сейчас понадобятся сведения о людях, Андрей Фёдорович. Кто держал ключи, кто убирал кладовую, кто мог входить сюда по службе без объяснений.

Дерябин кивнул на лист, оставшийся наверху.

— До вечера получите всё, что успеем собрать.

— Этого достаточно для начала.

Из кладовой спустились обратно в подвал. У вскрытого жёлоба Рунов ещё раз осмотрел трубу, затем повернулся к Дерябину.

— Ещё одна просьба, Андрей Фёдорович. Оставьте нас с Петром Алексеевичем на несколько минут.

Дерябин посмотрел на него, затем на Кавелина. После короткой паузы кивнул.

— Буду наверху.

— Благодарю, Андрей Фёдорович.

Дерябин забрал эконома и поднялся наверх. Рунов проводил его взглядом. Серый дневной свет падал из подвальных окон на лёд, золу и вскрытый кирпичный жёлоб. Глеб Сергеевич ещё раз осмотрел старую пайку.

— Хорошо сделано.

— Англичане?

— Англичане умеют паять медь, как и французы. Немцы, к нашему несчастью, также не безрукие, — он выпрямился и убрал руку. — По шву происхождения не определить, Пётр Алексеевич.

Кавелин смотрел на тёмную полосу меди в разобранной кладке и чувствовал, как утренняя усталость постепенно уступает место другому состоянию, куда менее удобному.

За последние месяцы он успел привыкнуть к людям Рунова вокруг Корпуса. Сперва замечал их почти всякий раз: одного у набережной, другого возле извозчичьей стоянки, третьего в лавке напротив. Потом перестал. Человек быстро привыкает даже к часовому у собственной двери, если часовой достаточно долго стоит спокойно.

И это спокойствие Кавелина устраивало. После июльского нападения на Бекетова больше никто не хватал людей в проездах, не шарил по карманам, не пытался подобраться к лаборатории с улицы. Кавелин постепенно записал эту тишину в актив Рунова, даже не отдавая себе отчёта, что сделал это. Внешний круг казался закрытым.

Теперь перед ним лежала медная труба, которой внешний круг попросту не требовался.

— Есть вещь, которую я хотел бы понять, Глеб Сергеевич.

Рунов выпрямился и отступил от стены, освобождая ему место возле раструба.

— После июля ваши люди появились вокруг Корпуса в таком количестве, что иной раз мне хотелось брать с них плату за место. И я, признаться, начал считать эту часть дела устроенной вполне сносно. А теперь выясняется, что всё это время внутри здания существовал способ слушать лабораторию, даже не переступая её порога.

— Вы хотите знать, почему я его не нашёл?

— Меня куда больше занимает, почему вы его не искали.

— Потому что после нападения я строил охрану против человека, которому требовалось приблизиться к вам извне. Внутри здания действовал осторожнее. Завести сюда своих означало посадить людей среди служителей, мастеровых, возможно, воспитанников. Каждый из них знал хотя бы одно: в этом подвале происходит нечто, ради чего моя канцелярия считает нужным смотреть изнутри. Я решил, что сама такая охрана создаст новый источник утечки и риск от неё окажется выше пользы.

— Решили неверно, — произнёс Кавелин.

— Теперь это очевидно.

Пётр Алексеевич медленно перевёл взгляд с печи на вскрытый жёлоб. До нынешнего утра эти две вещи существовали для него порознь: странность удачного опыта и старая медная труба, о существовании которой он ещё несколько часов назад не подозревал. Теперь между ними впервые возникла связь, пока слишком слабая для вывода, но уже достаточная, чтобы вернуться к событиям того вечера.

— Помните июльский рапорт воспитанников?

— Помню. В том числе звон, который вы тогда отправили обратно в трактир вместе с прочими чудесами.

Кавелин спорить не стал. Летом он действительно рассказал Рунову ровно столько, сколько счёл безопасным.

— Я тогда сказал вам не всё. В Корпусе действительно звенит железо с утра до вечера. Но тот звук существовал. В день нападения Бекетов получил первый результат, который я счёл действительно заслуживающим внимания. Металл после удара давал странный запаздывающий звон. Именно этот звук слышали воспитанники. Вечером Бекетов взял образец и понёс ко мне.