— Этого вы мне летом не говорили.

— Не говорил.

Рунов поднялся и подошёл к бывшему рабочему столу, глядя на почерневшую стену там, где ещё вчера лежали приборы и бумаги.

— Тогда начало июльской истории приходится отодвинуть назад, — произнёс он наконец и указал на медный раструб. — До сегодняшнего утра мы начинали искать с того момента, когда Бекетов вышел из Корпуса с образцом: кто его увидел, кто проследил, кто понял ценность вещи. Если здесь сидел человек и в тот вечер слушал, ему вовсе не требовалось видеть, что Бекетов прячет за пазуху. Достаточно было услышать необычный результат, а затем сообщить, что после опыта из лаборатории вышел один из участников.

— Пока это только возможность. Но раньше у нас не было даже её.

— Значит, тот, кто сидел наверху, мог передать сведения людям, напавшим на Бекетова.

— Мог, — спокойно согласился Рунов. — Но между «мог» и «передал» пока целая улица. Нам ещё нужен сам слушатель, его связь с теми людьми и хотя бы что-нибудь, что привяжет его к кладовой в нужный вечер. Пока труба дала нам направление поиска, а не виновного.

— Умеете вы испортить хорошее подозрение.

— Лучше испортить его здесь, Пётр Алексеевич, чем потом строить на нём дело.

Несколько секунд они молчали. Вода продолжала падать где-то возле печи. Снаружи, за маленькими подвальными окнами, проехала подвода; колёса прошли по промёрзшей улице с глухим деревянным грохотом. Корпус жил дальше.

Воспитанников переводили в другие комнаты, служители таскали мокрые доски, эконом наверху составлял список ключей. Кавелин посмотрел вверх.

— Допустим, человек приходил сюда регулярно. Что он мог вынести из таких обрывков?

— С первого раза немного. Но если слушать одни и те же голоса неделями, начинаешь различать манеру речи, имена, повторяющиеся слова, понимать, кто кому отвечает. Половину фразы съедает труба, вторую половину со временем достраивает привычка. Для формулы этого мало. Для понимания, когда здесь произошло нечто необычное, иногда хватит одного возгласа.

Год с лишним лаборатория разговаривала сама с собой. Бекетов спорил с Анной, с Кавелиным, с собственными плавками; называл вещества, ругался на партии сырья, выкрикивал результаты раньше, чем успевал их записать. Десятки разговоров, которые Пётр Алексеевич считал защищёнными уже тем, что они происходили под землёй между своими. Теперь невозможно было определить, какие из них действительно остались между своими.

— Для этого надо знать, когда приходить.

— Да. Но человеку, имевшему законный повод бывать в этой части Корпуса, задача была куда проще, чем постороннему. Работа лаборатории оставляла след задолго до первого слова: приносили уголь и руду, ходили мастеровые, растапливали печь. Понимать опыты Бекетова ему не требовалось. Достаточно было знать распорядок и видеть, когда подвал начинал жить иначе обычного.

Над ними, в кладовой, оставались два закрытых устья. Одна линия уже привела к лаборатории; куда шли две другие, ещё предстояло выяснить. И всё же в разговоре осталось нечто, к трубам прямого отношения не имевшее.

Летом Кавелин исходил из того, что люди Рунова работают снаружи. Внутренний круг он считал своим, и Глеб Сергеевич этого не оспаривал. Теперь же он говорил об отсутствии своих людей внутри Корпуса как о собственной ошибке, словно право решать этот вопрос принадлежало ему с самого начала.

Возможно, Кавелин просто придавал лишний вес словам человека, привыкшего отвечать за порученное. После бессонной ночи это случалось и с более рассудительными людьми. Делать из одной интонации вывод он не собирался. Но Кавелин её запомнил.

Рунов остался в Корпусе вместе с Дерябиным. Им предстояло разобраться с нынешними ключами, поднять сведения о прежних служителях и попытаться без нового вскрытия стен установить хотя бы направление двух остальных труб. Кавелин ещё до сумерек приехал на Гороховую.

В департаменте уже знали о пожаре. Это обнаружилось прежде, чем Пётр Алексеевич успел снять шинель: в передней его остановили дважды, один чиновник спросил о верхнем этаже, другой о воспитанниках, а возле канцелярии писарь, увидев на рукаве Кавелина засохшую сажу, вдруг сделался необыкновенно занят бумагами.

Обручев был у себя. Перед ним лежала раскрытая входящая книга, рядом сохла свежая копия отношения из Горного корпуса.

— Пётр Алексеевич. Я с утра посылал узнать, но оттуда отвечают одно и то же: пожар потушен, разбор продолжается. Что с людьми?

— С людьми обошлось, Иван Платонович. С самой лабораторией хуже.

Кавелин взглянул на отношение из Корпуса. Там было написано именно то, что и полагалось писать о пожаре в казённом здании: где начался, когда замечен, какие помещения повреждены, сколько людей участвовало в тушении. Ночь, прожитая среди дыма, криков и ледяной воды, уже успела превратиться в четыре аккуратных абзаца.

— Иван Платонович, вы хорошо помните хозяйственные дела Корпуса за последние годы?

Обручев посмотрел на него.

— Смотря насколько хорошо мне следует их помнить.

— Всё, что касается нижних помещений, кладки, печей, вытяжных ходов и меди. Отдельно подрядные работы, акты приёмки и счета на материалы.

Иван Платонович нахмурился, вспоминая.

— Самих работ не помню. Но если платил департамент, бумаги должны быть.

— Вот бумаги мне и нужны. Все.

Обручев окончательно отодвинул входящую книгу.

— Тогда одного дела вам никто не принесёт. Строительные работы шли через хозяйственную часть, металл мог пройти по снабжению, оплата мастеровых отдельно, приёмка опять отдельно. Одна починка стены вполне могла оставить след в четырёх разных шкафах.

— Вот эти четыре шкафа мне и нужны.

— Пять, — поправил Обручев после короткого раздумья. — Сметные ведомости ещё отдельно.

Он позвонил и начал отдавать распоряжения вошедшему писарю, перечисляя книги по памяти. Кавелин слушал вполуха. Именно за это Обручева и держали на его месте: Иван Платонович помнил устройство канцелярии так, как иной человек помнит комнаты собственного дома.

Через четверть часа стол Обручева уже был завален книгами. Потом принесли ещё две и связку расходных ведомостей; свободного места почти не осталось. Первые ведомости ничего ему не дали. Кровельное железо, стёкла, балки, печной кирпич, известь; обычная хозяйственная жизнь большого казённого здания, разложенная по графам и суммам.

Кавелин перелистал ещё несколько страниц и уже взялся за следующую книгу, когда увидел строку: «Шесть саженей трубы медной для исправления вытяжного хода нижней лаборатории».

Шесть саженей меди сами по себе ещё ничего не доказывали. Вытяжной ход в лаборатории был вещью совершенно законной, расход дорогой, но объяснимый. Однако после нынешнего утра слова «нижней лаборатории» уже не позволяли просто перевернуть страницу. Пётр Алексеевич придвинул к себе остальные книги.

Листовая медь и припой нашлись в хозяйственных расходах. Оплата каменщику за «исправление кладки при вентиляционных ходах нижних помещений» прошла отдельным счётом. Ещё одна тетрадь дала «устройство вытяжки и исправление сырости в нижних комнатах». В акте приёмки значилось уже совсем безобидное: работы по вентиляции и кладке исполнены исправно, замечаний не имеется.

Обручев прочёл последнюю строку вслед за ним.

— По бумагам работа самая обыкновенная. Вытяжка, кладка, сырость. Акт подписан, замечаний нет. Для канцелярии на этом дело заканчивается.

Кавелин ещё раз посмотрел на подпись под актом.

— Для канцелярии — да. А труба после приёмки осталась.

— Что именно вы там нашли?

Вопрос был совершенно естественный. Кавелин и сам на его месте спросил бы то же самое.

— Медный ход. Из нижней лаборатории в служебную кладовую.

Иван Платонович слегка нахмурился.

— Вы проследили его целиком?

Кавелин посмотрел на него.

— Первый — да.

— Первый?

— В кладовой три устья.