Иван Платонович ещё раз взглянул на лежавший перед ним акт приёмки, уже внимательнее.

— Тогда я бы искал первоначальную смету, Пётр Алексеевич. Не итоговую ведомость. Если ходов было несколько, в первом требовании могли означить помещения или хотя бы объём работ.

— Именно поэтому вы мне сейчас и нужны.

Обручев отложил акт.

— Тогда ищем требование. И черновые расчёты, если уцелели.

Обручев забрал две книги и вышел к архивным шкафам. По отдельности эти строки ничего не значили. Вместе они описывали работу, удивительно похожую на ту, следы которой утром вскрыли в Корпусе.

Медь отпустили законно. Каменную кладку разобрали и восстановили по смете. Мастеровые получили деньги. Корпус принял исполнение актом. Департамент оплатил счета.

Если речь шла об одной и той же работе, русское государство аккуратно рассчиталось за устройство собственных ушей в собственной стене. Тут даже иронии никакой не требовалось. Бухгалтерия справлялась сама. Оставалась дата. Кавелин вернулся к первой ведомости и перевернул лист к заголовку: «Май 1812 года».

До декабрьского разговора с государем оставалось около семи месяцев. В мае никакого проекта ещё не существовало. Значит, трубы прокладывали ради чего-то другого.

Нижняя лаборатория и без Бекетова стоила внимания. Здесь и до него плавили руды, испытывали шлихи, проверяли способы обработки металлов. Те, кто работал за этим столом, менялись; назначение помещения оставалось.

Выходит, конкретного открытия никто и не ждал. Достаточно было слушать помещение, где полезные сведения появлялись регулярно. А три устья означали, что одной лабораторией дело, вероятно, не ограничивалось.

Кавелин взял чистый лист и написал было: «Кто устроил трубы?» Такой вопрос годился для Рунова; канцелярия отвечала на другие. Первую строку он зачеркнул и ниже вывел: «Кто проводил эти работы по департаменту?»

За дверью послышались шаги. Обручев возвращался из архива с очередной книгой под мышкой. Кавелин повернул лист к нему.

— Иван Платонович, теперь мне нужен человек, через которого это дело прошло здесь.

Обручев положил принесённую книгу на стол и прочёл зачёркнутую строку, потом вторую.

— По одной расходной ведомости человека не найти. Нужно поднять майский журнал, счета подрядчиков и бумаги по приёмке работ.

— Поднимите. И пока никого не спрашивайте. Только бумаги.

— Тогда к утру станет ясно, что ещё сохранилось.

К Ракитину Кавелин поехал на шестой день после пожара. Накануне Обручев прислал короткую записку: образец принят артиллерийским ведомством вместе с выписками по плавке. Испытания произведены, полковник желает говорить с человеком, непосредственно ведущим дело. Пожелания удачи Иван Платонович к сообщению не прибавил. После последних дней это уже можно было считать проявлением душевной щедрости.

На Выборгской стороне город редел. Снег меньше был истоптан, ветер с Невы шёл свободнее, а казённые строения артиллерийского ведомства стояли просторнее, разделённые дворами и проездами.

В помещении пахло угольным дымом. За стеной размеренно бил молот; каждый удар приходил через кладку глухо, без звона, и Кавелин поймал себя на том, что теперь прислушивается к подобным звукам внимательнее прежнего.

Алексей Петрович отложил перо и поднялся из-за конторки. Вблизи он выглядел суше, чем представлялся Кавелину по рассказам Обручева: прямая спина, резкие складки у рта, на правой руке старый бурый шрам, пересекавший сустав большого пальца.

— Пётр Алексеевич Кавелин?

Кавелин поклонился.

— Алексей Петрович. Рад наконец обойтись без посредника.

Ракитин ответил таким же коротким поклоном и указал на стул у конторки.

— Значит, до сих пор мы с вами разговаривали через Ивана Платоновича.

— И, судя по его последнему настроению, успели этим порядочно его утомить.

На лице Ракитина появилась едва заметная улыбка.

— Тогда ради спокойствия Ивана Платоновича попробуем дальше разговаривать сами. Садитесь.

На конторке лежало то, что осталось от серого бруска Бекетова. Один конец был расплющен ударами, металл там потемнел от нагрева; рядом лежал отколотый кусок со свежим зернистым изломом. К большему обломку была привязана бирка с номером, а возле него лежали два исписанных листа.

Кавелин задержал на образце взгляд. Шесть дней назад это был невзрачный серый брусок, который Бекетов определил в ящик с провалами. Теперь его били, грели, ломали и описывали по графам. Провал наконец удостоился государственного внимания.

— Иван Платонович передал всё, что я просил: образец, выписки по плавке и ваши записи. В назначенные делу семь дней он уложился с запасом.

Значит, Обручев пересказал тот разговор точно, вплоть до формулировки, которая особенно его раздражала. Кавелин положил перчатки на колени и ещё раз взглянул на брусок.

— И что сказало артиллерийское ведомство?

— Что четырнадцать месяцев вы всё-таки жгли уголь не ради красивой ведомости.

Ракитин произнёс это совершенно серьёзно, затем развернул лежавший перед ним лист так, чтобы Кавелин видел записи.

— По сравнению с обычным корпусным железом удар держит лучше. После повторного нагрева ведёт меньше. Излом чище, чем я ожидал от того, что Иван Платонович назвал одной из ваших неудачных плавок. Ничего чудесного здесь нет, Пётр Алексеевич. Хороший металл. Возможно, весьма хороший. Для меня пока достаточно уже этого.

Кавелин посмотрел на то, что осталось от бруска. Бекетов, услышав слова «ничего чудесного», вероятно, счёл бы дальнейшие испытания оскорблением металла и потребовал вернуть остатки в свой ящик с провалами.

— Теперь я знаю, что результат существует и заслуживает дальнейшей работы. Но у меня всё ещё один образец. Если следующая плавка даст другой металл, нынешние испытания останутся историей удачного случая.

Ракитин повернул лист к себе.

— Поэтому мне нужна повторяемость. Несколько отдельных плавок, проведённых одним порядком. Новая закладка шихты, тот же состав и режим. Если результат удержится, тогда можно будет говорить уже не о случае, а о металле, который вы умеете получать.

— В Горном корпусе такую серию теперь поставить невозможно.

Ракитин отложил лист.

— Из-за пожара?

— Из-за того, что после него осталось. Нижняя лаборатория выгорела. Печь разрушена, часть материалов погибла. Этого уже хватает, чтобы искать другое место. Но есть ещё одно обстоятельство. Между лабораторией и музейной комнатой два этажа, а пожарный офицер не нашёл пути огня снизу вверх.

— Это уже установлено?

— Он готов подтвердить именно это. Причины обоих очагов пока устанавливают. За печь и порядок работы в лаборатории отвечает Бекетов, этого никто не оспаривает.

— Значит, восстанавливать прежнюю лабораторию вы не хотите?

— Не хочу. И, уверен, после официального разбора мне этого всё равно не позволят.

— Значит, лаборатории нет. А я только что потребовал от вас серию. Что собираетесь делать?

Кавелин ответил сразу:

— Урал.

— Поясните.

— В Петербурге каждая новая партия сырья сначала проходит половину страны, потом канцелярию, потом двор Корпуса и только после этого попадает в печь. Мы уже видим, что происхождение материалов влияет сильнее, чем считали год назад. На заводе можно сравнивать сырьё у самого источника и ставить плавки одну за другой, пока результат не перестанет зависеть от счастливого случая.

Ракитин медленно кивнул.

— Вот теперь разговор имеет смысл. Только времени на красивую науку у вас нет, Пётр Алексеевич. В двенадцатом я достаточно насмотрелся, что бывает, когда хорошее железо приходит после того, как оно понадобилось.

Он постучал пальцем по остаткам образца.

— Мне не нужен ещё один такой кусок через год. Мне нужно знать быстро: можете вы делать его снова или нет. Если для этого надо ехать к самой руде, езжайте. Завод для того и существует, чтобы металл выходил из печи серией, а не по одному счастливому случаю.