Ракитин уже не спорил с самим направлением работы. Более того, главное основание для переноса он только что назвал сам: время.

— Тогда остаётся одна трудность, Алексей Петрович. До Урала ещё нужно довезти людей и всё, без чего эта серия не начнётся. Летом один образец уже не доехал от Корпуса до моей квартиры. Бекетова ударили в проезде, деньги и часы оставили, металл забрали.

— Вы просите серьёзнее, чем кажется. Работа на Урале потребует дороги не один раз: туда пойдут люди, записи, материалы, обратно — результаты, потом новые партии. А у меня сейчас каждый офицер и каждый нижний чин уже числятся при какой-нибудь службе. Снять людей ради дела, у которого пока даже завод не назван, я одним своим желанием не могу.

— Пока я спрашиваю, возможно ли это вообще.

— Возможно. Но сначала вы должны превратить намерение в казённое дело.

Кавелин ожидал именно этого и потому промолчал.

— Если Горный департамент официально отправит на казённый завод материалы для опытных плавок по артиллерийской части, я смогу провести вопрос иначе. Такой груз идёт по описи, под ответственностью назначенного офицера; для сопровождения можно требовать нижних чинов. На Урале его примут наши люди при заводах.

— Вы готовы этого потребовать?

— Готов поставить под таким представлением своё имя. Это всё, что я могу обещать вам сейчас. Назначение людей зависит не от меня одного, а война уже разобрала большинство желающих путешествовать с ружьём.

Ракитин пока не дал ему ни офицера, ни единого солдата, но большего Пётр Алексеевич сегодня и не рассчитывал получить.

— А Бекетов и остальные?

— Отдельную охрану вашим металлургам артиллерийское ведомство не назначит. Но если они едут по служебному предписанию вместе с грузом, за который отвечает офицер и команда… — Он пожал плечами. — Для человека, решившего повторить ваш летний проезд, разница получится довольно академическая.

Все шесть дней между находкой труб и поездкой к Ракитину Кавелин ни разу не возвращался в Горный корпус.

Первые сутки это решение требовало усилия. Там оставались Дерябин, Бекетов, разобранные стены, два неизвестных медных хода и слишком много вопросов, ответы на которые Пётр Алексеевич привык получать сам.

Майская ведомость только укрепила его в решении. Пока Рунов не выяснил, кто пользовался кладовой и кто имел к ней доступ, Кавелину лучше было не показывать всему Корпусу, какие места и люди теперь занимают его больше остальных.

Поэтому Кавелин остался на Гороховой. Дерябин занимался Корпусом, люди Рунова разбирались с прежними служителями и доступом к кладовой, а бумаги приходили в департамент сами. Пётр Алексеевич обнаружил, что управлять делом на расстоянии неприятно, зато полезно для воспитания характера.

После разговора с Ракитиным он тем более не поехал к Горному корпусу. Фёдор получил другой адрес и повёз его к Мойке.

Трактир Кавелин выбрал заранее. Не самый дешёвый, чтобы чиновник его положения не выглядел там случайным посетителем, и далеко не лучший.

За соседними столами ели, спорили о ценах и листали газеты; один титулярный советник с красным носом уже минут десять пытался доказать собеседнику, что нынешняя зима окончательно испортилась по вине городского начальства.

Рунов появился через несколько минут после Кавелина. Партикулярное платье сидело на нём настолько естественно, что Глеб Сергеевич скорее потерял чин, чем приобрёл новый облик.

Кавелин поднялся ему навстречу.

— Глеб Сергеевич.

— Пётр Алексеевич. Рад видеть вас в помещении, которое сегодня не горело.

— День ещё не кончился.

Рунов улыбнулся, пожал протянутую руку и сел напротив. Подошёл служитель. Заказали обед. Когда служитель отошёл, с соседнего стола снова донёсся спор о цене овса. Трактирный шум хорошо скрывал чужой разговор.

— Работу из Петербурга придётся увести, — сказал он наконец. — На Урал.

— Быстро вы дошли до Урала.

— Не один. Ракитин испытал образец и потребовал повторяемости. В Корпусе серию теперь не поставить, а на заводе можно работать у самого сырья и повторять плавку, пока результат не перестанет зависеть от случая.

— Ракитин берётся провести груз казённым порядком. Если его представление примут, с людьми пойдёт офицер и несколько артиллеристов. Этого хватит против человека, который полезет к ящикам с ножом. Мне нужен тот, кто заметит человека, который сначала два дня будет смотреть на ящики.

— Это уже другая служба.

— Поэтому я пришёл к вам.

— И зря рассчитываете на лёгкий ответ. От Петербурга до Урала я не расставлю людей вдоль тракта. Здесь могу видеть улицу с обоих концов. Там иной раз между двумя людьми, которым я доверяю, будет несколько губерний. Добавьте войну, почту и местную полицию, у которой всегда имеется собственное представление о срочности. Правдоподобное объяснение для дороги я вам устрою, — продолжил Рунов. — Если потребуется, часть переписки уйдёт туда, куда никто ехать не собирается. Но обещать вам невидимую стражу от Гороховой до Урала я не стану. Таких людей у меня нет.

— Мне и не нужна стража вдоль всего тракта, — сказал Кавелин. — Но прежде я хотел бы прояснить одну вещь.

— Какую?

Кавелин неторопливо положил ложку рядом с тарелкой.

— В июле вы пришли ко мне с рапортом о воспитанниках, предложили людей и охрану. Я попросил четыре дня, чтобы решить, допускать ли вас к делу вообще. Потом сам определил, что вам можно знать и насколько близко ваши люди могут подойти к лаборатории. Вы приняли мои условия без спора.

Рунов молчал.

— Но шесть дней назад вы назвали отсутствие своих людей внутри Корпуса собственной ошибкой. Значит, и право поставить их туда вы считали своим.

В трактире звякнула посуда. У стойки кто-то потребовал горчицы, получил ответ и потребовал её снова, уже громче. Рунов даже не повернул головы.

— Продолжайте, Пётр Алексеевич.

— Министерство могло приставить человека ко мне. Могло следить за моими встречами, письмами, поездками. Но чтобы решать, следует ли вводить наблюдение внутрь Горного корпуса, надо было прежде знать, что именно там следует охранять. Я вам этого до июля не рассказывал. А знали вы раньше. Значит, разрешение было не моё.

Рунов ответил без обычной осторожности:

— Четвёртого декабря двенадцатого года вы вышли из кабинета государя первым, Пётр Алексеевич. Я вошёл вторым.

Имя государя Кавелин уже допускал. Он не предполагал другого: Рунов вошёл в тот же кабинет сразу после него.

— Государь назвал цель в общих чертах, назвал вас и приказал смотреть прежде всего не за вами, а за теми, кто станет смотреть на вас. Не вмешиваться, пока нет необходимости.

— Стало быть, моё разрешение летом вам всё же требовалось.

— Для совместной работы — да. Для исполнения государева поручения — нет.

Получалось, всё это время Кавелин считал себя человеком, который допускает Рунова к делу, тогда как Глеб Сергеевич находился в нём с самого начала.

— Тогда я сформулировал неверно, Глеб Сергеевич. Мне не нужно, чтобы ваши люди охраняли экспедицию вместо артиллеристов. Пусть артиллеристы видят дорогу, груз и тех, кого им поручили довезти. Мне нужно другое.

— Чтобы мои люди смотрели на тех, кто смотрит на них.

— Именно. И чтобы Бекетов, Левшина и сопровождающий офицер о втором круге ничего не знали.

— Непрерывного наблюдения до Урала не обещаю. Петербург, отправление, несколько узлов по дороге — это можно устроить. Дальше придётся передавать людей от места к месту.

— Мне этого достаточно.

— Тогда второй круг будет.

Комиссию собрали через день в большой присутственной зале департамента. Зимний свет входил через высокие окна тускло, почти без цвета; зелёное сукно длинного стола казалось от этого ещё темнее, а золотая рама государева портрета в простенке ловила редкие отблески свечей.

Кавелин пришёл раньше назначенного часа. На столе уже лежали чистые листы для протокола, стояли чернильницы и песочницы.