Пётр Алексеевич снял перчатки и положил их рядом. После пожара, двух отдельных очагов и найденной в стенах системы труб возвращать плавки в Горный корпус он уже не собирался. Спорить за прежнюю лабораторию теперь означало защищать помещение, а не дело. Значение имели слова, которыми это помещение закроют.

Гурин вошёл последним и занял место во главе стола. Справа сел Дерябин. Ему ещё предстояло отвечать за повреждённые перекрытия, переведённых воспитанников, разбитые комнаты и каждую сгоревшую доску. Именно поэтому Кавелин ждал от него сегодня меньшей снисходительности, чем от любого другого.

Пожарный офицер расположился ближе к концу стола вместе с приглашённым техническим свидетелем. Перед ними лежали план этажей, листы осмотра и разрез повреждённой части здания.

Обручев сел напротив Кавелина, раскрыл протокольную папку и сразу проверил порядок листов. Даже после пожара Иван Платонович сохранял уверенность, что одна из главных опасностей для государства состоит в неправильно подшитой бумаге.

Бекетова посадили немного в стороне. Ожог на щеке потемнел, кисть всё ещё была перевязана. Хуже выглядело другое: привычная лихорадочная подвижность исчезла. Александр Павлович сидел спокойно, смотрел на разложенные перед комиссией бумаги и ждал.

Гурин дождался, пока Обручев приготовит первый лист, оглядел присутствующих и сказал:

— Начнём с пожара. Всё прочее после.

Пожарный офицер развернул план Горного корпуса. Бумага была помята по сгибам и местами испачкана угольной пылью. Он прижал один угол чернильницей и указал карандашом на нижнюю часть чертежа.

— Первый очаг установлен здесь. Лаборатория, возле печи. Повреждения слишком сильны, чтобы определить точное место воспламенения, но огонь пошёл из этой части помещения.

— Причина? — спросил Гурин.

— Не установлена, ваше превосходительство. Печь пострадала от огня и воды, помещение разобрали при тушении. К утру всё, что могло дать точный ответ, либо сгорело, либо оказалось перемешано.

— Второй очаг обнаружен в музейной комнате третьего этажа.

Обручев перестал писать.

— От нижнего огня?

— Нет.

Пожарный офицер повернул план так, чтобы его видел весь стол.

— Между двумя местами два перекрытия. Следов прохода пламени через них нет. Балки получили огонь позднее, когда пожар уже распространился по зданию.

Технический свидетель придвинул свой лист ближе.

— Кладку осматривали вместе. Если огонь прошёл снизу, след остался бы в перекрытиях или в стене. Ни того, ни другого мы не нашли.

Гурин несколько секунд смотрел на разрез здания.

— Значит, два отдельных возгорания?

— Да, ваше превосходительство.

Слово, которое напрашивалось следом, пожарный офицер произносить не стал. Дерябин положил ладонь на край стола.

— Причина наверху?

— Тоже не установлена.

— Печь там отсутствовала. Что могло загореться само?

На этот раз ответил технический свидетель:

— Бумага, дерево и мебель сами по себе не загорятся. Оставленный огонь возможен, искра возможна. Но выбрать одну причину по тому, что осталось после тушения, я не берусь.

— А в лаборатории?

— Там возможностей больше. Печь, уголь, вещества, горячий металл. Естественную причину исключить нельзя. Доказать какую-либо из них тоже нельзя.

Гурин перевёл взгляд с плана на Бекетова.

— Александр Павлович, подойдите.

Бекетов поднялся, подошёл к столу и остановился перед Гуриным.

— Лаборатория находилась в вашем ведении?

— В моём, ваше превосходительство.

— Печь, вещества, порядок работы?

— За всё отвечал я.

Бекетов произнёс это спокойно. Ни попытки отделить себя от случившегося, ни заранее приготовленного оправдания Кавелин в его голосе не услышал.

— В каком состоянии вы оставили лабораторию той ночью?

Александр Павлович на мгновение прикрыл глаза, восстанавливая порядок действий.

— Работу закончили до закрытия. Печь погасили, тягу перекрыли, горячего металла в тигле не осталось. Всё, что требовало отдельного обращения после плавки, было убрано. Я проверял лично.

Технический свидетель поднял голову.

— Что-нибудь способное воспламениться без печи?

— При тех условиях — нет.

— Вы уверены?

Теперь в голосе Бекетова впервые проступило раздражение.

— Я с ночи пожара задаю себе тот же вопрос. Если ошибка была моей, я хочу найти её раньше любого из вас. Потому что следующая печь иначе повторит её вместе со мной.

Вот это Бекетов сказал уже не комиссии. Для него самого следующая печь существовала раньше, чем кто-либо в этой комнате решил, будет ли вообще следующая.

— Нашли ошибку?

— Нет, ваше превосходительство.

Бекетов посмотрел на разложенный план.

— Порядок был соблюдён. Если в лаборатории появилось что-то, чего там быть не должно, доказать это теперь почти невозможно.

— Вы говорите о подмене?

— Я говорю о возможности, которую больше нечем проверить. Контрольные пробы и вещества погибли, остатки шихты перемешаны при тушении. Обвинять кого-либо без доказательств я не стану.

Он снова посмотрел на Гурина.

— Ответственности за лабораторию с себя тоже не снимаю.

На несколько секунд в зале стало тихо. Кавелин смотрел на Бекетова. Ему могли запретить работу, предъявить счёт за пожар, заставить отвечать за каждую меру угля и каждый повреждённый кирпич. Но оправдываться за счёт выдуманной причины Александр Павлович уже не станет.

Гурин повернулся к пожарному офицеру.

— Его объяснение результатам осмотра противоречит?

— Нет, ваше превосходительство. Но причину нижнего возгорания оно также не устанавливает.

— Так и запишем.

Гурин кивнул Обручеву. Перо заскрипело по бумаге. Бекетов остался у стола, ожидая продолжения. Егор Дмитриевич дождался, пока Обручев допишет строку, и повернулся к Дерябину.

— Андрей Фёдорович, причину пожара мы сегодня, по всей видимости, не установим. Остаётся вопрос проще и неприятнее: можно ли после ремонта вернуть опытные плавки в те же помещения?

Дерябин ответил не сразу. За последние дни он наверняка задавал себе этот вопрос десятки раз, однако сейчас речь шла уже не о выбитых рамах, почерневшей кладке и новой печи. Директор провёл пальцами по краю плана, задержался на обозначении лаборатории и только затем поднял голову.

— Помещения восстановить можно, ваше превосходительство. Стены поправят, перекрытия заменят, печь сложат. Корпус для того и существует, чтобы после пожара не оставаться развалинами.

Он посмотрел на Бекетова.

— Но опытные плавки я туда больше не пущу.

Александр Павлович едва заметно напрягся.

— Андрей Фёдорович…

— Я сказал о плавках, а не о вас, — перебил Дерябин без резкости. — Причина нижнего огня не установлена, и приписывать её вам я не стану. Но над этой лабораторией живут и учатся воспитанники. Мне довольно одного неизвестного очага внизу и второго наверху, чтобы больше не держать опытную печь под жилыми этажами.

Гурин повернулся к Кавелину.

— Пётр Алексеевич?

— С прекращением опытных плавок в помещениях Горного корпуса согласен.

Бекетов повернул голову. Кавелин продолжения не дал: любая лишняя фраза сейчас попадала бы либо в протокол, либо в чужую память.

— Следовательно, здесь согласие имеется. Опытную лабораторию в Корпусе закрываем, — произнёс Гурин.

— Опытные плавки в помещениях Корпуса, — поправил Кавелин.

Егор Дмитриевич посмотрел на Петра Алексеевича.

— Вы сегодня особенно бережёте формулировки.

— Сегодня они дороже обычного.

Гурин едва заметно усмехнулся.

— Хорошо. Опытные плавки в помещениях Горного корпуса прекратить.

Обручев записал формулировку дословно. Дерябин нахмурился.

— А сами работы?

Кавелин открыл папку и передал Гурину два листа.

— По самим работам имеется заключение артиллерийского ведомства.

Егор Дмитриевич прочёл первую страницу, перевернул вторую и задержался на последних строках.