— Полковник Ракитин считает результат заслуживающим продолжения. Одного образца для вывода о способе получения недостаточно; требуются повторные плавки.

Бекетов медленно выдохнул. Гурин положил заключение поверх плана.

— Следовательно, оснований прекращать работу пока нет. Продолжать её в Корпусе — тоже.

Дальше дело пошло быстрее. В протоколе причины обоих возгораний остались неустановленными, верхний очаг признали отдельным от нижнего. Опытные плавки в помещениях Горного корпуса прекращались; уцелевшие материалы, приборы и бумаги переходили в распоряжение департамента. О дальнейшем месте опытов протокол не говорил.

Обручев переписал чистовой текст, дал прочесть Гурину, затем Дерябину. По столу пошли подписи. Пожарный офицер расписался последним и отодвинул бумагу с заметным облегчением человека, которому наконец позволили вернуться из области предположений к вещам, имеющим стены, балки и измеримую толщину.

Бекетов своей подписи не ставил. Его объяснение приобщили отдельно. Когда Гурин приложил печать, сургуч коротко хрустнул под металлом.

Так лаборатория Бекетова закончилась официально: несколькими строками, подписями и круглым оттиском, которому было совершенно безразлично, сколько ночей Александр Павлович провёл возле своей печи.

Расходиться начали уже в сумерках. Свечи догорели почти на треть, окна превратились в тёмные зеркала, и в них отражались люди, застёгивавшие сюртуки и собиравшие бумаги.

Кавелин вышел в коридор одним из последних. Фёдор ждал внизу с шинелью, но до лестницы Пётр Алексеевич дойти не успел. Бекетов нагнал его у окна.

Несколько шагов они прошли рядом молча. От лестничной клетки тянуло холодом; где-то внизу сторож возился с дверным засовом, железо глухо ударяло о железо.

— «Согласен», — произнёс Бекетов.

— Согласен.

— Вы выбивали мне уголь, руду, деньги и право занимать половину Корпуса дымом. Сегодня вас хватило на одно слово. Пётр Алексеевич!

— Здесь я больше ничего вам не скажу, — произнёс он. — Кроме одного. Когда будете разбирать уцелевшие бумаги, печные чертежи отложите отдельно. Все размеры. Особенно колосники, под, сечение вытяжного хода и расстояние до свода.

— Зачем?

— Потому что следующую печь придётся складывать заново.

— Следующую?

— Вы же сами только что объяснили комиссии, что хотите найти свою ошибку прежде, чем новая печь повторит её вместе с вами. Я решил предоставить вам такую возможность.

— Где?

— За остальным — после моего разговора с Егором Дмитриевичем. А вы пока соберите чертежи.

Бекетов нахмурился.

— Это опять ответ чиновника.

— Зато теперь чиновник отвечает вам, что работа продолжается. Завтра вы опять начнёте что-нибудь плавить без разрешения, и вся сегодняшняя комиссия окажется напрасной.

Бекетов засмеялся.

— Вот теперь я вас узнаю!

— Печные чертежи, Александр Павлович. Сегодня.

— Особенно колосники, — отозвался Бекетов и пошёл к лестнице.

Кавелин дождался, пока его шаги стихнут внизу, и повернул обратно, к кабинету Гурина.

Гурин принял его после присутствия, когда департамент уже опустел. В длинных коридорах остались сторожа; изредка доносились шаги, пахло свечным нагаром, бумагой и остывающими печами.

Егор Дмитриевич ещё сидел за столом. Сбоку лежал уже скреплённый печатью протокол комиссии, рядом выросла небольшая стопка бумаг, принесённых за время заседания. Когда вошёл Кавелин, Гурин закончил подпись на очередном листе, отложил перо и кивнул на кресло.

— Ну, Пётр Алексеевич? Вы с таким лицом обычно приходите либо за деньгами, либо за полномочиями. Иногда, для разнообразия, за тем и другим сразу.

Кавелин сел.

— Теперь работу можно переносить на Урал.

— Нет, Пётр Алексеевич. — Гурин придвинул к себе чистый лист. — Комиссия разрешила вам больше не плавить в Горном корпусе. Это запрет, а не основание для путешествия через половину империи.

Кавелин усмехнулся.

— Я знал, что вы обрадуетесь.

— Я неделю разбираю последствия вашего пожара. Радость у меня теперь принимает довольно своеобразные формы. Продолжайте.

— Заключение Ракитина у вас. Ему нужна серия повторных плавок.

— Я его читал. Теперь объясните Урал.

— В январе по вашему распоряжению горным начальствам уже ушли запросы о тяжёлых промывочных остатках.

Егор Дмитриевич посмотрел на Кавелина, отрываясь от документов.

— Хотите посадить новую работу на старую бумагу?

— Не на бумагу. На уже начатое дело. Исследование руд и промывочных остатков уже идёт по линии департамента. Заводские плавки тем более не требуют изобретать для них новое основание. Испытание металла для артиллерийских нужд — тоже. Комиссия сегодня запретила нам одно помещение, Егор Дмитриевич. Я предлагаю не распространять этот запрет на всю Россию.

Гурин чуть поморщился.

— Последнюю фразу в представление не вставляйте. Всё остальное уже ближе.

Он написал первую строку.

— Хорошо. Люди?

— Бекетов и Левшина.

— Александр Павлович знает печь и плавку. Анна Сергеевна знает его записи лучше любого постороннего и умеет сохранять порядок там, где сам Бекетов через три дня начинает считать порядок личным оскорблением. Этого достаточно для опыта. Для завода — нет.

— Управлять заводом они и не будут. Начальство остаётся заводским. От него рабочие, топливо, печи, снабжение и безопасность. Бекетов отвечает только за опытную работу, Анна Сергеевна — за журнал.

Теперь Гурин записал несколько строк подряд.

— Тогда сразу разведём полномочия. Завод получает предписание обеспечить работы по программе департамента и назначить для них ответственное лицо. Бекетов отвечает перед нами за ведение опытов. Начальник завода — за людей, хозяйство и заводской порядок. Иначе первый же спор об угле закончится письмом, в котором оба будут совершенно правы, а плавка так и останется холодной.

— Согласен.

— Удивительно приятное слово. Сегодня вы им прямо разбрасываетесь.

На этот раз Пётр Алексеевич промолчал, и Гурин, заметив это, вернулся к листу.

— Теперь имущество. Что именно собираетесь везти?

— Уцелевшие образцы, необходимые материалы, часть приборов и бумаги. Всё по отдельной описи. Ракитин готов поддержать представление об артиллерийском сопровождении: офицер и несколько нижних чинов до места передачи.

— Так уже можно писать. Но «до места передачи» мне не нравится. Место должно иметь имя, а у принимающего человека должны быть фамилия и должность.

— Определим через горное начальство.

— Определите до отправления, — поправил Гурин. — Я не хочу получить через два месяца письмо о том, что назначенный господин заболел, уехал или никогда не слышал о нашем грузе. Кто принимает, тот расписывается по описи. До этой подписи имущество остаётся на сопровождающем офицере.

Он записал ещё несколько слов и, не поднимая головы, спросил уже о деньгах. Здесь спорить пришлось дольше. Кавелин предлагал провести основные расходы по горному ведомству как заводские опытные работы, оставив артиллерии сопровождение и последующие испытания полученного металла.

Гурин дважды заставил его уточнить, какие именно расходы остаются за заводом, а какие потребуют отдельного отношения, затем перечеркнул половину собственной строки и написал заново.

— Теперь похоже на то, за что хотя бы можно отвечать, — произнёс он наконец. — До сих пор вы приносили мне намерение, его казённая палата к оплате принимает плохо.

Гурин присыпал написанное песком, выждал и стряхнул его обратно. На листе уже появлялось всё, что превращало намерение в казённое дело: кто едет, кто отвечает за опыт, кто принимает имущество и из каких сумм за всё это платить. Без такой бумаги тайна оставалась делом нескольких людей и могла закончиться в тот день, когда одному из них перестанут выдавать деньги на уголь.

— С заводом разобрались. С перевозкой, положим, тоже. Теперь объясните мне другое. После всего, что случилось в Корпусе, вы действительно собираетесь отправить этих двоих через половину империи с одной лишь артиллерийской охраной и считать вопрос закрытым?