Ракитин кивнул.

— Именно так. И отдельно: причину отклонения установить не удалось.

Бикбулатов дважды перечитал запись, задержался на последней строке.

— Вот под этим я подпишусь.

Перо заскрипело по бумаге.

Ракитин взял первую пластину, на столе оставались ещё два нетронутых образца.

— Их пока не испытывать.

Бекетов вскинул голову.

— Алексей Петрович, мы же только начали.

— Вот именно.

Полковник положил повреждённую пластину рядом с пулями.

— До особого распоряжения эти две останутся целыми. Три выстрела на двух разных образцах дали один результат. Четвёртый нового нам ничего не скажет, только съест ещё одну пластину.

Освидетельствование заняло весь день и часть следующего. Бикбулатов уехал только после того, как собственноручно перечитал акт, сверил номера пластин и ещё раз проверил промеры. Бумага вышла сухая до жестокости: в ней осталось лишь то, что можно было подтвердить расстоянием, весом, номером и подписью. Причин она не называла.

Ракитин задержался ещё на день. Теперь его занимало уже не само отклонение пули, а пределы материала: сколько ударов выдерживает пластина, одинаково ли разрушаются образцы одной серии, можно ли заранее определить момент отказа. Аносов отвечал осторожно, иногда прямо признавая, что ответа пока нет. Полковник принимал это без раздражения и задавал следующий вопрос.

Когда Бикбулатов уехал, а Ракитин наконец оставил площадку, Кавелин велел Бекетову, Аносову и Анне собраться в лаборатории. Пётр Алексеевич затворил дверь сам, хотя за ней стоял человек Рунова, и положил перед собой повреждённую пластину. Бекетов хотел уже что-то сказать, но не успел.

— Я видел, что она делает. Видел своими глазами. И вот что я вам скажу: я перестал понимать собственное дело. Я это дело начал. Я знаю его с первого дня. И, глядя на эту пластину, не понимаю, как мы от сороковой плавки, в петербургском подвале, дошли вот до этого. — Кавелин положил ладонь на стол. — Объясните мне. Как именно мы сюда пришли.

Бекетов сел напротив Кавелина, потёр обожжённой когда-то скулой о плечо, и заговорил тише обыкновенного.

— Пришли мы сюда, Пётр Алексеевич, через мою глупость, если по чести. — Он кивнул на Аносова. — Я довольно долго держал Павла Петровича при этой печи и требовал от него найти мою ошибку, не сказав ему половины дела. Гонял его искать, отчего металл не повторяется, а самого главного — что мы вообще ищем, чего добиваемся, что такое сороковая была на самом деле, — не открывал. Тайна, режим, велено молчать. Он отлаживал мне печь, ставил чистые опыты, заставлял разделять причины — и всё это вслепую. А я смотрел и был доволен собой, что уберёг тайну.

— И что переменилось? — спросил Кавелин.

— То переменилось, что в какой-то день мне самому стало очевидно: так работать нельзя. — Бекетов поднял глаза. — Павел Петрович мне честно сказал однажды — не жалуясь, а по делу: Александр Павлович, я могу отладить вам печь, могу сделать сравнение честным, но пока я не знаю, какого признака мы добиваемся, я половину работы делаю наугад. И он был прав. Я тогда… — Бекетов помолчал. — Я тогда открыл ему всё, Пётр Алексеевич, потому что иначе он был мне бесполезен со всем своим талантом.

Кавелин перевёл взгляд на Аносова.

— Почему не сообщили мне, Александр Павлович?

— Потому что вы бы запретили.

— Вероятно, — после паузы согласился Кавелин.

— А через год получили бы ещё десяток аккуратных журналов о том, почему сороковая опять не повторилась.

Пётр Алексеевич обратился к Аносову:

— Вы знали о приказе и всё-таки согласились? Объясните почему.

— Потому что без этого я уже не мог отвечать за выводы.

— Хорошо. Тайну вам открыли. Что изменилось после этого?

— До моего приезда главный вопрос был один: что именно дало сороковую. Какой материал оказался решающим и чем та плавка отличалась от остальных. Вопрос был правильный, только одного его оказалось мало. После клинка я перестал считать состав достаточным объяснением. Стало важно, откуда пришёл каждый материал, что с ним делали прежде и что происходило с металлом уже после печи.

— Англичане, — повторил Кавелин. — Что же вам дали англичане, в конце концов?

— Волластон заставил нас смотреть на весь путь вещества, а не на одну плавку.

— И что с ним делали после, — прибавил Аносов. — Это тоже. Металл, вынутый из печи, ещё не кончен. Как остужаешь, как куёшь — от этого он делается тем или этим. Один и тот же.

Дальше начались уже детали процесса. Кавелин потребовал пройти его без единого пропуска: Бекетов называл последовательность, Аносов уточнял условия, Анна дважды доставала журналы, когда память начинала расходиться с записью. Пётр Алексеевич переспрашивал редко, зато всякий раз возвращал их именно туда, где трое начинали пропускать подробности, за годы работы, ставшие для них очевидными.

Кавелин ещё раз посмотрел на лежавшую перед ним пластину.

— Значит, случайностью результат уже не объяснить. Процесс записан, два изготовления дали один результат, военная приёмка его подтвердила.

— Тогда пора вспомнить, ради чего всё это начиналось. Если металл выдерживает ружейный удар лучше контрольной стали, следующая проба очевидна.

Бекетов уже открыл рот, но Кавелин договорил:

— Нужен ствол.

— Нет, — отозвался Аносов.

Кавелин удивлённо посмотрел на него.

— Что — нет?

— Ствол из него не выйдет, Пётр Алексеевич, — пожав плечами, сказал Аносов. — Верней, выйдет, да не тот, что вам надобен.

— Объяснитесь. — Кавелин смотрел на него без раздражения, но и без готовности принять «нет» на веру. — Я держал в руках пластину, которую пуля не берёт. Что мешает обратить её в ствол, из которого эта же пуля полетит?

— То и мешает. — Аносов подошёл к столу, взял со стола карандаш, но чертить не стал — держал его, как держат указку. — Что делает ствол, Пётр Алексеевич? Он собирает всё действие пороха в одну сторону. Вдоль канала, к дулу. Порох вспыхнул, газ рванулся во все стороны разом — а ствол не пускает его никуда, кроме как вперёд, за пулей. В том вся его служба: собрать силу и направить.

— Так.

— А этот металл ведёт себя иначе. На площадке вы сами видели: ружьё стояло по оси, заряд был один, пуля сохранила силу — в вал вошла глубоко, — а направления не сохранила. Почему, я вам не объясню. Но три опыта подряд дали именно это.

— Теперь поставьте тот же металл вокруг заряда. Обычный ствол обязан удержать действие пороха и направить пулю к дулу. А здесь мы заранее знаем только одно: при сильном воздействии металл способен нарушить направление. Что произойдёт внутри ствола, предсказать я не возьмусь. И именно поэтому стрелять из такого орудия я бы человеку не позволил.

Кавелин посмотрел на Аносова, потом на пластину.

— Вы это проверили? — спросил он наконец. — Или рассуждаете?

Бекетов покосился на Аносова.

— Проверили, — Аносов кивнул. — Александр Павлович проверил.

— Что значит — проверил?

— Это значит, — сказал Бекетов, не выдержав, — что как только человек получает в руки металл, который так чудно ведёт себя под ударом, первая же разумная мысль, Пётр Алексеевич, — устроить внутри него взрыв.

— Господи, — тяжело вздохнул Кавелин.

— Совершенно безопасный! — поправил Бекетов. — Павел Петрович был против, я запротоколировал его протест, Анна Сергеевна записала всё до последней крупицы. Я сделал короткий пробный ствол малого калибра, закрепил его на тяжёлом станке и поставил в казённой части вставку из нашего металла. Малый калибр, малая навеска, обыкновенный свинцовый шарик. И пальнул.

Кавелин ждал.

— И?

— И порох сгорел, как ему положено. Хлопнуло. Ствол цел — я, Пётр Алексеевич, всё же не самоубийца, что бы там ни думал Павел Петрович. Пошёл звон, пошла дымка. Пуля вышла. — Бекетов развёл руками. — А полетела не по оси. На первом опыте ушла в бок, в стенку испытательного короба. На втором — иначе ушла, в песок, далеко в сторону. Всякий раз по-новому. Металл не сделал ружьё сильней, Пётр Алексеевич. Он сделал его неуправляемым. Куда пуля денется — не угадать. Оружие, которое само решает, куда стрелять, — это, знаете ли, не оружие.