К третьему часу церемония наконец иссякла. Последние доклады были выслушаны, последние люди получили положенные слова, и Александр объявил, что желает отдохнуть. Заводское начальство удалилось с тем облегчением, какое испытывают люди, пережившие государев визит без пожара, обвала и высочайшего неудовольствия.

Когда во дворе стихли экипажи, Александр сбросил парадный сюртук, чувствуя, как рубаха прилипла между лопатками, велел принести другой, попроще, и подозвал Кавелина.

— Теперь ведите.

К мастерской отправились немногие. Кавелин оставил большую часть свиты ждать у фабрики.

Мастерская стояла на отшибе, за оружейной фабрикой, и снаружи ничем не отличалась от прочих заводских строений: приземистый каменный корпус, один расчищенный подход, тяжёлая дверь. Сторож при виде государя не кинулся кланяться, а лишь вытянулся и отступил в сторону. Это Александру понравилось. Значит, человека учили службе люди, понимавшие, что здесь лишнее усердие опаснее недостаточного почтения.

Весь день его водили по государственному, чинному, огромному — по фабрике, домнам, парадам, по всей той могучей и привычной машине, которой он был венцом и которую знал наизусть. А здесь, в тесной тёмной мастерской, на простом столе под холстиной лежало то самое вещество, ради которого всё это однажды началось. Странно было видеть, сколько места может занять в государевой голове вещь, которой хватило бы одного человека, чтобы унести её под мышкой.

В мастерской ждали. Кавелин представил Бекетова, Анну Сергеевну и Аносова, которых Александр прежде знал только по донесениям.

Металлург Александр Павлович Бекетов оказался сух, жилист, сед не по годам, с обожжённой когда-то скулой и руками, на которые Александр посмотрел прежде лица: руки были в старых метинах, рабочие, и государь, повидавший на своём веку довольно придворных рук, эти руки про себя уважил.

Чертёжница, Анна Сергеевна Левшина, оказалась моложе, чем представлялось по её точным и подробным записям. Перед государем она держалась прямо, без вызывающей смелости и без испуганной почтительности, от которой люди начинали ошибаться в самых простых вещах. На столе перед ней уже лежали раскрытый журнал и заточенный карандаш.

Павел Петрович Аносов был совсем молод, настолько, что Александр сперва подумал, не ошибся ли Кавелин, поставив его рядом с людьми, которые тащили это дело с Петербурга. Но молодой инженер смотрел на государя спокойно и внимательно, без желания понравиться.

Полковника Алексея Петровича Ракитина Александр помнил по службе ещё с двенадцатого года. Ракитин говорил прямо и в артиллерийском ведомстве нажил достаточно людей, которым такая прямота мешала. Александр снял перчатки, положил их на край стола и посмотрел на Кавелина.

— Ну, Пётр Алексеевич. Теперь докладывайте.

Докладывал Кавелин — коротко, без прикрас, тем деловым языком, которым за долгие годы приучил государя ему верить.

— Сороковую мы повторили, государь. Дважды, в разных изготовлениях. Военная приёмка серию освидетельствовала и результат подтвердила.

Александр коротко кивнул. Вот за этим он и ехал.

Кавелин, однако, продолжил:

— Только победного донесения у меня для вас всё равно не выйдет. Пластины держат удар, но после повторных попаданий начинают разрушаться. А главная беда — сырьё. Того, которое дало настоящий результат, осталось мало: на опыт хватит, на производство — уже нет.

Александр слушал молча. Он приехал сюда, готовясь увидеть лучшую сталь — металл, из которого выйдут русские пушки, что перебьют дальше и прослужат дольше английских. Он ехал за преимуществом в той игре, правила которой знал наизусть: у кого пушка лучше, тот и сильней.

А ему докладывали о пластинах, которые держат удар, но постепенно разрушаются. О сырье, которого нет. И в этом перечне неудобств Александр услышал прежде слов то, что за ними стояло: ему привезли не улучшение старой игры. Ему привезли новую, правил которой он ещё не знал.

— Как вы его называете? — спросил он.

И по короткой заминке, и по тому, как переглянулись эти люди, Александр понял, что попал в пустое место.

— Смотря кто говорит, ваше величество, — Бекетов слегка замялся. — В журналах — сороковая, по той первой удачной плавке. В бумагах — опытный металл. А на заводе промеж себя его кличут ещё третьим именем, да оно для государева доклада мало пригодно.

— Какое?

Бекетов чуть смутился.

— Стекло Бекетова, ваше величество. Ещё в Корпусе прилепилось. Сперва кто-то назвал «поющим стеклом», потом мою фамилию прибавили. Кто именно — теперь уже концов не найдёшь. Я, во всяком случае, такого названия не заказывал.

Александр не улыбнулся, хотя мог бы. Он посмотрел на прикрытые холстиной пластины и сказал — не им, скорее себе:

— Имя успеете придумать, когда поймёте, что именно называете.

Александр посмотрел на Кавелина.

— Показывайте.

На испытательную площадку пришлось пройти за фабрику, к отвалам. Александр сразу узнал по описанию Кавелина то самое место, где несколько дней назад военная приёмка освидетельствовала серию: земляной вал, тяжёлый станок, короб с песком и врытые в землю крепления.

Людей было мало — те, кого он привёл, да двое молчаливых служителей Рунова, а самого Глеба Сергеевича Александр приметил в стороне: тот стоял у ворот и смотрел не на пластину и не на государя, а на подходы, на крыши, на дальний край двора, как и полагалось человеку, отвечавшему здесь не за опыт, а за всё, что могло ему помешать. Ракитин уже приготовил контрольную сталь, но Александр задержал его прежде, чем тот взялся за ружьё.

— Вы сами были при освидетельствовании?

— Был, ваше величество.

— Оружие проверяли?

— Каждый выстрел.

— Заряд?

— Один и тот же.

Александр посмотрел на серую пластину.

— Тогда сталь оставьте. Показывайте то, ради чего я приехал.

Служители сняли контрольную сталь и принесли приготовленную для государева опыта серую пластину, заметно крупнее двух малых образцов, оставленных после освидетельствования нетронутыми.

Алексей Петрович уже взялся за шнур, но прежде повернулся к государю:

— На освидетельствовании по таким же пластинам били трижды. И прежде выстрела я обязан доложить вам, государь, прямо: объяснить то, что сейчас произойдёт, я не могу.

— Стреляйте.

Ракитин дёрнул шнур. Ружьё тяжело ударило между отвалами, и Александр, стоявший ближе, чем позволил бы себе осторожный человек, увидел всё сам.

Пуля ударила в серую поверхность, и почти следом, с едва заметной задержкой, от пластины пришёл тонкий стеклянный звон. Звук оказался настолько чистым и чужим среди ружейного грохота, что у Александра неприятно свело зубы.

Над местом удара поднялась лёгкая сизая дымка, отдельная от порохового дыма, тянувшегося от ствола. Пластина стояла целая, лишь в месте удара темнело пятно.

Александр не стал ждать доклада и сам направился к пластине. Кавелин шагнул было следом, но государь коротким движением ладони остановил его. Государь подошёл к столбу, оглядел целую пластину, тронул было и отдёрнул пальцы: горячо. Обошёл столб. Посмотрел за него, на линию, где полагалось лежать пуле и где её не было.

— Где пуля?

Аносов показал на вал. Свежий след уходил в землю заметно левее расчётной линии, и Александр сам прошёл к нему, присел, коснулся пальцами края выбитого канала. Свинец засел глубоко; влажный грунт вокруг спрессовало так, словно удар пришёлся именно сюда и никуда больше.

Он выпрямился медленно. Ружьё стояло по оси, человек после спуска уже ничего решить не мог, а пуля всё равно ушла в сторону, сохранив достаточно силы, чтобы глубоко войти в землю. Значит, металл не гасил удар. Он каким-то образом лишал его той прямой, которую задал ствол.

Александр повернулся к пластине.

— Тогда из него нужен ствол.

Кавелин качнул головой.

— Как раз ствол из него и не выйдет, государь.

— Почему?

Аносов подошёл ближе, но к объяснению приступил не сразу; сперва провёл ладонью вдоль ружейного станка, от казённой части к дулу.