— Щиту достаточно одного: чтобы удар не дошёл туда, куда его послали. У ствола задача обратная. Он обязан удержать действие пороха и провести его точно вдоль канала. А наш металл после сильного воздействия способен увести действие с этой линии. Куда именно — мы предсказать пока не умеем.

Александр нахмурился.

— Это расчёт или опыт?

— Уже опыт, — ответил Кавелин. — Бекетов сделал малый пробный ствол со вставкой из этого металла. Ракитина при той пробе не было, и я предпочёл бы пока не расширять круг. Но оба выстрела записаны до последней мелочи.

Ракитин остался у станка с людьми приёмки: Александр распорядился закончить оформление государева опыта по той же форме, что и прежнее освидетельствование.

Вернулись в мастерскую. Чертёжница — Александр уже запомнил, что зовут её Анной Сергеевной, — молча подошла к своему шкафу и разложила на столе перед государем листы.

Александр наклонился над ними. Это были рисунки — не украшенные, не поднесённые, а рабочие, из тех, что делают не для глаза, а для дела: малый пробный ствол на станке, вспышка, дымка, свинцовый шарик и стрелка, показывающая, куда он ушёл после выстрела. На первом листе траектория ломалась влево и вниз, на втором — вправо; рядом проходила прямая линия, по которой шарик должен был идти при исправном стволе.

Александр рассматривал их долго. Он умел читать чертёж — учили в юности, и жизнь доучила, — и он видел, что рука, которая это чертила, не украшала и не привирала: она записывала, как записывают показания под присягой.

Александр провёл пальцем над двумя линиями, не касаясь бумаги.

— Общего направления нет.

Аносов покачал головой.

— Мы его не нашли, ваше величество. В этом и опасность: оружие из такого металла нельзя пристрелять даже к собственной ошибке.

Александр ещё раз посмотрел на пластину и вспомнил прежние донесения Бекетова о холоде.

— Пластина после выстрела горячая. Я сам обжёгся. А вы, — он повернулся к Бекетову, — в докладе поминали, что этот металл бывает холоден. Как это вместе?

Бекетов и Кавелин переглянулись, и Александр по этому переглядыванию понял, что коснулся того, о чём они между собою уже говорили и о чём докладывать государю не спешили.

Бекетов сразу посерьёзнел.

— С этим как раз хуже, ваше величество. При ударе металл нагревается, вы сами сейчас убедились. А спустя время начинает стыть дальше, чем ему полагается. Сороковая делала то же самое. Я, правда, узнал об этом дважды.

Александр поднял брови.

— Как это?

— После сороковой я знал про холод. Потом меня ударили по голове, образец украли, а эта подробность вместе с частью того вечера из памяти выпала. Вспомнил уже здесь, на Урале, после одной из сравнительных плавок. Один образец спустя несколько часов оказался холодным — и тут я вспомнил: сороковая делала то же самое.

Бекетов на секунду умолк.

— Анна Сергеевна записала всё в тот же день. Выяснилось занятно: несколько лет я искал прежний результат, не помня одного из его главных признаков. С тех пор холод отмечаем отдельно. Сначала металл нагревается после воздействия, позднее начинает стыть сильнее, чем позволяет температура вокруг.

— Что ещё?

Бекетов посмотрел на Кавелина и продолжил.

— Есть подозрение, государь, что дело не всегда заканчивается самим металлом. После долгой работы рядом с ним я иногда теряю нить разговора. Бывает, спрашиваю то, о чём уже говорил. Анна Сергеевна замечала чаще меня.

— Часто?

— Каждый отдельный случай легко списать на усталость, или на тот удар. Но случаев набралось достаточно, чтобы Анна Сергеевна начала отмечать их отдельно.

Кавелин добавил:

— Связи мы не доказали. Поэтому в доклад я её и не включил.

Александр смотрел на Бекетова. Ожог на скуле, седина, старые метины на руках ещё недавно казались ему обычной платой человека за печи и металл. Теперь к этой цене неожиданно прибавлялось то, чего нельзя было увидеть на коже.

Подозрения Александр не любил: установленной опасностью можно было хотя бы распоряжаться.

— Значит, вы этого не проверяли отдельно?

— На человеке — нет, государь, — ответил Кавелин.

Александр посмотрел на малый образец.

— Тогда проверим сейчас. Без выстрела и без вашей пушки. Что требуется, чтобы металл сработал?

Кавелин нахмурился.

— Удар, ваше величество. Не обязательно сильный.

Бекетов уже шагнул к установке.

— Дозвольте мне. Я привычен, мне не впервой.

— Стойте.

Бекетов остановился. Александр сам не вполне понимал, отчего сказал это. Разумнее было пустить привычного. Но было в этом «мне не впервой» что-то, чего государь не смог пропустить. Бекетов предлагал снова подставить себя под действие металла с будничностью человека, давно привыкшего платить за опыт собственным телом.

— Я стану.

В мастерской сделалось очень тихо. Кавелин шагнул вперёд.

— Государь…

— Пётр Алексеевич. — Александр посмотрел на него, и Кавелин остановился. — Вы сейчас скажете, что это неразумно, и будете правы. А я отвечу, что желаю понять вещь, которой мне предстоит распорядиться, — не по чужому рассказу, а самому.

Бекетов принёс небольшой обрезок того же металла, оставшийся при изготовлении большой пластины, и закрепил его в тяжёлой железной оправе на краю испытательного стола. Аносов установил над ним короткий стальной боёк с грузом и несколько раз проверил высоту падения. Устройство было простым: шнур освобождал защёлку, груз падал на боёк, и каждый удар получался одной силы.

Анна открыла журнал на чистой странице и положила рядом часы.

— Расстояние? — спросил Александр.

— Полтора аршина, государь. Ближе мы обычно при работе не стоим.

— Тогда я встану на аршин.

Кавелин сжал губы, однако спорить второй раз не стал.

— Начинайте.

Бекетов потянул шнур. Боёк упал. Металл принял удар, и почти следом пришёл слабый стеклянный звон. Над серой поверхностью появилась тонкая дымка, быстро растаяла в тёплом воздухе мастерской.

Александр ждал боли, головокружения, какого-нибудь ясного знака, ради которого стоило устраивать всю эту церемонию. Вместо этого лицо на мгновение обдало теплом, и больше ничего.

Александр обернулся к остальным.

— Ну вот… Ничего страшного. Пустое.

И осёкся, потому что увидел лица.

Анна застыла с пером над журналом. Бекетов подался вперёд, забыв про лежащий на столе шнур. С лица Кавелина сошло привычное ленивое спокойствие. За долгие годы Александр видел его усталым, сердитым, даже растерянным, но таким — никогда.

— Что с вами?

Кавелин подошёл на шаг ближе, всматриваясь в него так, что Александр невольно расправил плечи.

— Государь, вы уже обернулись к нам и произнесли те же слова.

Александр нахмурился.

— Какие?

— Что ничего страшного нет. Что опыт пустой. После этого спросили, отчего мы так на вас смотрим.

Кавелин помедлил.

— Потом замолчали примерно на минуту. И сейчас повторили всё сначала.

Александр уже открыл рот для ответа и тут понял, что отвечать нечем. Мысль упиралась в одно: этой минуты в его памяти не было.

Там, где полагалось лежать этой минуте, была ровная, гладкая пустота, и он, самодержец всероссийский, повелитель половины Европы, стоял посреди тёмного заводского сарая и не мог вспомнить, что делал минуту назад, — и видел по чужим лицам, что не может.

Его взяла злость — короткая, жаркая, не на них, а на самого себя. Он не привык не знать, что делал. Всё в его жизни было расписано, помнилось, документировалось; его дни были самой достоверной хроникой империи; а тут в этой хронике оказалась дыра, и заметил её не он, а другие.

— Довольно, — сказал он резче, чем хотел. — Записывайте. Дословно. Что я произнёс, сколько прошло времени и чего именно не помню. Без поправок на государево достоинство.

Анна Сергеевна склонилась над листом.

Когда снова собрались у стола, Александр уже смотрел на серую пластину иначе. Ещё недавно его интересовало, выдержит ли она пулю. Теперь рядом с металлом лежал журнал Анны, а в нём появилась строка о минуте собственной жизни, существование которой государь мог подтвердить только чужими свидетельствами. Такое вещество уже невозможно было обсуждать одной артиллерией.