— Теперь скажите мне не что вы умеете, — проговорил он, — а что вы нашли. Что это, по-вашему?

Аносов ответил:

— Мы знаем только наблюдаемые признаки, государь. Оно меняет ход удара, после работы ведёт себя с теплом неправильно и, теперь уже можно сказать увереннее, способно задевать человека рядом. Как эти вещи связаны между собой и что именно происходит с самим металлом, мы не знаем.

Александр вспомнил собственные слова: «Имя успеете придумать, когда поймёте, что называете». Теперь собственные слова вернулись к нему уже с другим смыслом.

О сырье Кавелин доложил ещё короче. Первая В-1, та самая, что вошла в сороковую, давала нужный результат. Позднейшие поступления под той же литерой — нет. Никто до сих пор не доказал, что все они были отделены от одного исходного образца.

— Сколько правильного материала осталось?

Бекетов ответил. Количество оказалось таким, что Александр сперва решил, что ослышался.

И тут из Александра ушёл последний остаток того горделивого чувства, с которым он ехал на Урал за оружием будущего. У России была в руках вещь, способная переменить всякую войну, — и этой вещи было ровно на одну ладонь. Держава, владеющая чудом, которого у неё нет.

Александр прошёлся вдоль стола, остановился возле большой пластины.

— Завода вы строить не будете.

Бекетов поднял голову.

— Государь…

— Вам нечем его снабжать, Александр Павлович. А если сырьё найдётся, я ещё должен решить, позволю ли вообще строить такой завод.

Он повернулся к Кавелину.

— Круг оставить нынешним. Ни одного нового человека без моего разрешения. Полковнику Ракитину — военная сторона и молчание. Глебу Сергеевичу, — он кивнул в сторону двери, за которой стоял Рунов, — охрана, и охрана удвоенная. Пётр Алексеевич, вам — полномочия поднять любые бумаги, академические и горные, первичные поступления, описи, всё, что нужно, чтобы дознаться, откуда взялся тот первый кусок. Не рецепт мне добудьте. Происхождение.

Александр обвёл их взглядом.

— И запомните всё, что я вам скажу напоследок. Мне больше не надобно новых чудес. У меня их довольно, и от них у меня, как видите, дыры в памяти. Мне надобны ответы. Пока вы не узнаете, откуда это сырьё и что это за сила, — новых чудес не показывайте никому, и мне первому.

Александр уже собирался отпустить их, но задержался.

— Пётр Алексеевич… Я это уже говорил?

— Нет, государь. Сейчас — впервые.

Александр кивнул. Ответ успокоил меньше, чем следовало, но этого хватило, чтобы закончить разговор.

— Всё. До моего отдельного распоряжения работать только по тому, что уже утверждено. Первую В-1 до моего нового распоряжения не расходовать. Новых пластин не изготовлять. Остальные свободны. Пётр Алексеевич, вы останьтесь.

Последней вышла Анна Сергеевна. У двери она придержала журнал обеими руками, поклонилась и задержалась на краткое мгновение, ожидая, не последует ли ещё распоряжение.

Александр посмотрел на неё.

— Всё записали?

— Всё, ваше величество.

— И мою минуту?

Анна чуть крепче сжала переплёт.

— Дословно.

— Хорошо. Ступайте.

Александр расстегнул верхнюю пуговицу сюртука, сел у стола. Кавелин остался на ногах. По этой упрямой неподвижности Александр понял: Петя ждал именно этой минуты и разговор будет неприятный.

Кавелин молчал.

— Ну, Петя? Я же вижу, что ты весь последний час берег что-то до закрытой двери.

Пётр Алексеевич подошёл к столу и остановился напротив.

— Берёг, государь. Потому что при свидетелях этого говорить не следовало.

В голосе у него уже не осталось привычной служебной мягкости. Александр помнил этот тон ещё с тех времён, когда они оба были моложе и Петя мог без всякой церемонии объяснить ему, почему очередная прекрасная государева мысль потребует денег, людей и времени в количестве, после которого прекрасной она останется только на бумаге.

— То, что вы сегодня сделали, было безрассудством.

Александр слегка поднял брови.

— Даже так?

— Именно так. И прошу сейчас не прятаться за государя. Государь уже отдал распоряжения. Я говорю с Александром Павловичем, который встал в одном аршине от вещи, про которую пять минут назад ему доложили: мы понятия не имеем, что она делает с человеком.

Александр едва не улыбнулся, но выражение лица Кавелина остановило его. Петя сердился всерьёз, без привычной иронии, которую обычно оставлял собеседнику для возможности отступить с достоинством.

— Если бы вы потеряли сознание, получили ожог или просто свалились возле этого проклятого стола, я хотя бы понимал, что именно произошло, — продолжил Кавелин. — Позвал бы лекаря, записал обстоятельства, искал причину. Сегодня вы стояли передо мной совершенно здоровый, говорили связно, отвечали на вопросы, а потом прожили минуту, которой для вас самого не существует.

Он кивнул в сторону двери, за которой Анна унесла журнал.

— И, прежде чем вы напомните мне про Бекетова: с ним такого мы не видели. Он годами работал рядом с металлом, терял нить разговора, повторял сказанное, забывал отдельные вещи. После нападения из памяти выпала часть вечера, но там был удар по голове, и мы до сих пор не знаем, сколько следует отнести на его счёт. У вас ничего подобного не было. Один слабый удар бойка, один аршин расстояния, и через несколько мгновений из вашей памяти сразу исчез цельный кусок времени.

Александр понял, что тревожило Кавелина сильнее самой его выходки. До сегодняшнего дня все странности возле металла можно было разнести по годам, усталости, травмам, случайностям и человеческой ненадёжности. Его минута получилась слишком чистым опытом.

— Вы весь день требовали доказательств, государь, — закончил Кавелин. — И в конце сами дали им лучшее из возможных. Только цена такого доказательства меня совершенно не устраивает.

Александр всё-таки улыбнулся, не скрывая усталости.

— С поздравлением, я вижу, ты повременишь.

— С поздравлением я опоздал лет на одиннадцать. Сейчас я намерен объяснить вам, почему второй раз вы к этой установке не подойдёте.

Александр перестал улыбаться.

— Ты, выходит, запрещаешь мне подходить к этой штуке?

— Запрещаю повторять опыт на себе, государь. Первый раз я вас не остановил и уже успел понять, насколько дурно поступил. Второго не будет.

Сказано это было без вызова, и именно поэтому Александр не сразу нашёлся с ответом. Лет пятнадцать назад подобная вольность, пожалуй, вызвала бы раздражение. Теперь ему скорее хотелось узнать, до какой черты Петя намерен дойти.

— А если я прикажу?

Кавелин чуть подался к столу.

— Тогда придётся встать между вами и установкой. После можете разжаловать меня, отправить на Нерчинские заводы или поручить Глебу Сергеевичу выяснить, по какой статье проходит чиновник, мешающий императору угробить самого себя. Уверен, он подберёт бумагу без труда.

Александр рассмеялся.

— Вот за это я тебя и держу, Петя.

— Я много лет надеялся, что всё-таки за ум.

— Умных при дворе хватает. С этим у России беды никогда не было. Хуже всегда было с теми, кто способен вовремя сказать мне «нет».

Кавелин ничего на это не ответил. Александр повернулся к серой пластине. Тёмное пятно после пули уже перестало дымиться, откинутый холст лежал рядом. Одиннадцать лет назад ничего этого не существовало. Был декабрьский Петербург, камин в Зимнем и карта войны, возле которой он впервые вслух признал то, что давно уже сидело в нём после Тильзита, Москвы и бесконечных ведомостей о потерях.

— Помнишь, что я тогда тебе сказал?

Кавелин ответил без паузы:

— Государь, некоторые ваши поручения трудно забыть. Особенно те, на исполнение которых уходит одиннадцать лет.

Александр провёл ладонью над пластиной, чувствуя ещё сохранившееся от металла тепло.

— Я говорил не о поручении. О людях. Что человеческое тело не может вечно служить последним укреплением. Что терпение народа мне не принадлежит и я больше не хочу им расплачиваться. Умом и железом, Петя. Помнишь теперь?