В том же городе, в наёмных комнатах без вывески, работали люди Главной квартиры, о которых в реляциях упоминали редко. Они принимали и разбирали то, что стекалось к русским из разных концов Европы: донесения, частные письма, слухи, выписки, торговые сведения.

Копия попала к одному из чиновников, приписанных к разбору иностранных сведений при Главной квартире. Он прочёл её под вечер, сидя в конце длинного стола, заваленного донесениями, письмами и выписками.

За день через его руки прошло несколько десятков бумаг. Большая часть отправилась в короб с теми сведениями, которые устаревали раньше, чем их успевали проверить: газетные слухи, пересказы, добровольные доносы и предложения услуг от людей, чьи услуги стоили дороже неприятельских.

Парижскую приписку он прочёл тем же усталым глазом и уже потянулся к следующей бумаге, когда заметил запись на полях. «Не в плавлении». Он вернулся к началу. Прочёл ещё раз. На этот раз медленно.

До войны чиновник выписывал через знакомого книгопродавца «Философские труды Лондонского Королевского общества». Имя Волластона он встречал там не раз — при работах по оптике, кристаллам и другим предметам, имевшим мало отношения к нынешней войне.

Он отложил лист влево, где за весь день скопились всего три бумаги, и достал из дальнего ящика рабочую тетрадь. Туда попадали сведения без хозяина: к текущему делу их приложить было нельзя, выбросить — жалко.

Чиновник записал сжато: платина происходит из американских россыпей; английские мастера получают её ковкой и употребляют в оружии; поставку связывают с доктором Волластоном. Отдельно, под чертой, переписал страсбургский слух: плавки нет; раствор, порошок, давление, сильный жар, молот.

Над последней строкой задержался. Даже человеку, далёкому от горного дела, различие было понятно. Все рассказы о платине обычно начинались с вопроса, каким жаром её расплавить. Здесь утверждали, что англичанин решал задачу, обходя этот вопрос стороной.

Он перечитал запись. Рецепта по-прежнему не было, но последовательность операций уже намечалась. Неизвестными оставались кислоты, очистка порошка, давление, число нагревов и проковок. Главное отличие всё же читалось ясно: металл получали ковким без предварительной плавки.

В другом случае бумага ушла бы в тетрадь ожидать хозяина. Но ещё летом из Петербурга пришёл перечень сведений, которые при Главной квартире надлежало выделять из общего потока независимо от их непосредственной военной пользы. Среди нескольких пунктов значились новые способы обработки руд и металлов, сведения о необычных сплавах и имена людей, занимавшихся подобными работами.

Перечень пришёл через Горное ведомство. Внизу стояла помета: представлять особо, без задержки. Кто именно ждал таких сведений, разборщику знать не требовалось.

Разборщик ещё раз сопоставил парижский текст со страсбургской припиской. Затем сложил вместе копию и собственную выписку, перевязал их тонкой тесёмкой и положил отдельно от обычной исходящей корреспонденции. Перечень из Горного ведомства остался в рабочей папке: своё назначение он уже выполнил.

На следующее утро они ушли дальше — туда, где у дверей уже стояли русские часовые.

Франкфурт-на-Майне, 2 декабря 1813 года.

В доме, отведённом под государя, топили жарко. В коридорах смешивались запахи печного жара, мокрого сукна, воска и сургуча. Александру иногда казалось, что последние два года его царствования пахнут именно так.

Шёл десятый час вечера. Приёмы, доклады и обед с прусским королём закончились. Александр остался у камина в сюртуке без эполет. К вечеру над бровями снова ныла привычная боль.

На столе лежали две стопы бумаг. В большей были строевые рапорты, сведения о подкреплениях и зимних квартирах, а поверх них — франкфуртские предложения о мире. Союзная ставка обсуждала соглашение с Наполеоном по естественным границам Франции. Александр читал эти бумаги третий вечер и всё меньше видел в таком мире пользу. Тильзита ему было достаточно.

Меньшая стопа предназначалась для бумаг, шедших помимо очереди: частных писем, особых донесений и сообщений с известными пометами. Он снял верхнюю бумагу — письмо сестры, Екатерины Павловны, отложил, чтобы прочесть перед сном, без спешки.

Снял вторую — записку Штейна о будущем германском устройстве, пробежал начало, поморщился от слога и отложил тоже.

Открыл третью связку, составленную из двух разных листов: плотной русской выписки и тонкой серой бумаги из Парижа, на полях которой чужой рукой была сделана короткая приписка.

В выписке говорилось о платине из испанской Америки, английском оружии и Волластоне. Имя было знакомым. Александр перевернул плотный русский лист и взял серый, французский. Прочёл парижскую приписку, затем мелкую запись на полях.

«…английский способ состоит не в плавлении сырой платины…»

Он вернулся к началу полей. Сначала кислоты и раствор, затем порошок, давление, сильный жар и молот. Волластон был не новостью. Новым оказалось другое: если базельский слух хотя бы наполовину верен, англичанин решал задачу вовсе не тем способом, которым её обычно ставили. Что сделать с металлом прежде, чем он попадёт под молот.

И вот тут память вернула Александра на год назад, в зелёный кабинет Зимнего дворца. Кавелин стоял у камина и говорил своим спокойным голосом:

«Мы здесь не умеем превращать сырую платину в ковкий металл». А немного погодя назвал имя: «Волластон в Лондоне уже получает ковкую платину, однако способа своего не раскрывает: это его тайна и его состояние».

Александр тогда и запомнил имя. Значит, англичане задачу решили. Причём способ находился не в распоряжении правительства или академии, а у частного человека, который продавал готовый металл и держал производство при себе.

Просить Лондон открыть такой секрет было наивно. Союзники охотно делились субсидиями, оружием и сведениями о неприятеле. Производственный способ, приносивший деньги, относился к другой категории дружбы.

Он позвонил. Вошедшему дежурному велено было подать предыдущие бумаги по сему же предмету, буде таковые имеются, и справку, каким путём лист получен.

Через четверть часа принесли справку. Сведений в ней оказалось немного: старый парижский канал, источник давний и надёжный, подробнее показать нельзя. О происхождении сырья сообщается дополнительно, по разбору, — испанская Америка, промывные золотые пески вице-королевства Новой Гранады, где белый металл искони шёл в отвал и в обман, ибо им подделывали золото.

Часы в соседней комнате пробили одиннадцать. Он придвинул кресло к столу, взял чистый лист, свой, малого формата, из тех, на которых писал собственноручно то, чему секретарская рука была лишней. Писать следовало Кавелину. Дело о белом металле, как ни поворачивай его, упиралось в тот декабрьский вечер.

«Пётр Алексеевич.

О лондонском мастере Вы говорили мне сами в декабре прошлого года, посему предмет сей для Вас новостью не будет. Иное в полученных мною сведениях заслуживает внимания.

По слуху, английский мастер получает ковкий белый металл не плавлением: сырьё прежде подвергается действию кислот, затем металл возвращают в виде порошка, соединяют давлением, жаром и молотом. За точность сведений не ручаются.

Прошу проверить не рецепт, коего здесь нет, а порядок. Не может ли свойство металла зависеть от того, что с ним сделано прежде печи и прежде ковки? Если мысль сия имеет основание, сопоставьте её с предметом нашего декабрьского разговора.

Есть и второе. Сырьё, о котором пишут, находят при золотых промывках. Узнайте через Е. Д., есть ли основание искать подобную тяжёлую примесь в наших золотых рудах и промывных остатках. Пока без огласки и без общего распоряжения.

О получении уведомьте обыкновенным порядком.

А.»

Он перечёл, ничего не поправил. Затем сложил вместе своё письмо, русскую опись и серый парижский лист, надписал на обёртке одно имя без чина и звания и позвонил снова.